Читаем без скачивания Следствие не закончено - Юрий Лаптев

— Кому — всем? — с обострившейся заинтересованностью спросил Незлобин.

— А тому, в первую очередь, кто батьку моего довел до страшного дела! И тем, кто Аркашку заманил на преступную дорогу, и… да всю распрекрасную Москву я прочесала бы частым гребнем снизу доверху, чтобы всех паразитов переселить из воровских малин за колючую проволоку, на казенную пайку!

И хотя у Ленки это была лишь яростная вспышка, после которой девушка снова погрузилась в состояние безразличия, словно погасла, — сомнение следователя начало перерастать в уверенность.

Незлобин спрятал объемистую папку с протоколами в ящик стола, неторопливо ступая, прошел к окну, широко распахнул створки и долго смотрел на словно кипящую на порывистом ветру, по-молодому суматошливую листву вековых лип. Сказал сам себе раздумчиво: «Да-а…»

Еще постоял у окна Михаил Васильевич, потом решительно подошел к понуро сидевшей за столом Ленке-псише, постоял около нее минутку, что-то напряженно обдумывая, затем, видимо придя к какому-то решению, положил свою руку на плечо девушки и произнес решительно:

— Ну вот что, Криничная…

Тут случилось неожиданное: Лена вся напряглась, вскинула голову и, как задичавшая кощонка, впилась острыми зубами в руку следователя.

До крови прокусила.

И сразу же вся сжалась и голову втянула в плечи.

Но, к удивлению девушки, никакого возмездия не последовало. Михаил Васильевич достал из кармана аккуратно свернутый платок, встряхнул его, приложил к руке, затем снова отошел за свой стол, опустился в кресло и произнес негромко, не глядя на Лену:

— Ясно.

И нажал кнопку звонка, вызывая охрану.

ГЛАВА ПЯТАЯ

По первому впечатлению лейтенант Гаврилушкин показался Михаилу Васильевичу человеком если и не примитивным, то весьма ординарным. Правда, уже в начале разговора Незлобина насторожили такие слова лейтенанта:

— Менаду прочим, товарищ подполковник, если бы вы меня не вызвали по делу этой…

— Криничная Елена.

— Точно. Я намеревался и сам прибыть сюда. Так сказать, по собственному соображению.

— И правильно бы сделали.

— А я всегда стараюсь делать правильно. Служба, знаете ли, такая.

Гаврилушкин озабоченно достал из нагрудного кармашка гимнастерки пачку сигарет, но тут же, как бы спохватившись, сунул обратно. И даже застегнул карман.

— Можете курить, — разрешил Незлобин.

— Никак не могу: отец у меня, как и вы, недавно отстал от курева — тоже врачи запретили категорически, — и если я при нем начну дымить… прямо звереет папаша!

Незлобин уже внимательнее поглядел в безмятежно круглое и румяное лицо лейтенанта, подумал: «А ведь ты, парень, пожалуй, не такой уж простачок». Спросил:

— А почему вы решили, что я, как и ваш отец… Методику Шерлока Холмса осваиваете?

— Нет. Просто ваша секретарша — заботливая, видать, женщина — предупредила меня строго-настрого… А вот насчет Криничной…

— Что — насчет Криничной?

Гаврилушкин ответил не сразу. И заговорил, как показалось Незлобину, уклончиво:

— А вы, товарищ подполковник, не выкроите времени — побывать в наших краях?

— Был уже… Позвольте, вы же меня и сопровождали.

— Точно. Только тогда я сопровождал вас, так сказать, по служебной линии. А сейчас… Сейчас я хочу пригласить вас… вроде как в гости.

— В гости?

— Ну, не совсем. И не к себе, а в дом Леонида Владимировича Нестеренкова. Правда, сам капитан Нестеренков — он был начальником нашего отделения и в позапрошлом году… Но это разговор особый. А вот вдова Леонида Владимировича — милейшая, должен сказать, женщина: она работает сменным кассиром на нашей платформе. Но вас, полагаю, заинтересует не столько сама Евдокия Сергеевна, как одна из ее дочерей… А может быть, не так дочка, как мамаша Евдокии Сергеевны: эт-то, доложу вам, та старушенция!

Гаврилушкин замолчал и ненужно, как показалось Михаилу Васильевичу, улыбнулся.

— Ничего не понимаю, — сказал Незлобин.

— Виноват: забыл доложить вам, что семья покойного капитана Нестеренкова проживает тоже по улице Гастелло, дом семнадцать.

— Позвольте, позвольте…

Незлобин выдвинул ящик стола, достал папку с делом.

— Гастелло, дом семнадцать… Гастелло, дом семнадцать…

— Точно: как раз напротив дачи, где совершено преступление. Но самое, полагаю, для вас существенное: одна из дочерей капитана Нестеренкова, а точнее сказать — Татьяна, как мне удалось установить, чрезвычайно переживала, когда ей сообщили о смерти Аркадия Челнокова. И даже будто бы до слез дело дошло.

— Угу… Значит, вы, товарищ лейтенант, думаете…

— Нет, товарищ подполковник, этого я не думаю. Обе девушки, что Татьяна, что Людмила, — комсомолки, спортсменки отличные. И… плохое исключено! Но, поскольку… Я и сам, конечно, мог бы, да и должен был бы проявить инициативу, как лицо в какой-то степени ответственное, но… этому мешают некоторые обстоятельства, так сказать, сугубо личного порядка…

А о том, какие обстоятельства «сугубо личного порядка» помешали оперуполномоченному «проявить инициативу», Михаил Васильевич узнал в тот же вечер, когда, воспользовавшись приглашением Гаврилушкина, прибыл как гость на крохотную дачку, затаившуюся между двумя особняками добротной стройки, почти напротив также солидного «дачевладения» Семена Семеновича Утенышева.

Несмотря на то что Михаил Васильевич никогда и никому не сетовал на жизнь, он год от году все острее и горше ощущал свое, по сути, полное одиночество. И хотя следователь Незлобин пользовался искренним уважением как товарищей по работе, так и соседей по коммунальной квартире, таких друзей, которые подчас могут заменить даже родного человека, у Михаила Васильевича не было: словно внутрь самого себя загнала судьба переживания этого на вид спокойного и невозмутимого человека.

Поэтому Незлобина даже растрогало то радушие и искреннее к нему расположение, которое он ощутил с первых же минут пребывания в гостях у на диво дружной семьи Нестеренковых, которую возглавляла «старейшина рода» Прасковья Акимовна, не по возрасту юркая, смешливая и до невозможности говорливая старушка.

Прямой противоположностью Прасковье Акимовне была ее дочь Евдокия Сергеевна, женщина крупной стати, молчаливая, моложавая лицом, но преждевременно поседевшая после гибели любимого человека. Ее муж — начальник районного отделения милиции Леонид Нестеренков, ветеран финской и Великой Отечественной войн — в позапрошлом году был сбит поздним вечером неподалеку от своего дома неожиданно вильнувшей автомашиной, от которой посторонился на обочину дороги. И, как было записано в протоколе, «скончался, не приходя в сознание».

И хотя это произошло на глазах двух соседок Нестеренкова, мирно восседавших на лавочке у дачной калитки, преступление осталось нераскрытым. Безмерно напуганным женщинам и в голову не пришло запомнить номер машины. И даже в окраске автомобиля их мнения разошлись: одна утверждала, что «Победа» была зеленого цвета, а второй цвет машины показался небесно-голубым.

Третье поколение семьи Нестеренковых представляли две дочурки Леонида Владимировича — близнецы Люся и Туся. И та и другая — отличные лыжницы, студентки Института физической культуры, и обе настолько — вылитый отец, что их нередко путала даже родная бабушка, а безошибочно различали лишь мать да частый, а в последнее время чуть ли не ежедневный гость в доме Нестеренковых — оперуполномоченный Гаврилушкин, непонятно из каких соображений с первой же встречи обративший особое внимание на Люсю.

— Нет, ты, Николаша, все-таки обязан представить мне письменное объяснение, или, по-вашему, рапорт: на каком основании ты дискредитировал меня в глазах общества?.. Чем я хуже Люськи?

Такой вопрос не единожды задавала бравому лейтенанту обойденная его вниманием Туся, и трудно было понять — чи шутит девушка, чи и на самом деле уязвлена.

На что обычно следовал также шутливый ответ:

— А я монетку кинул. И выпало, представь себе, не решка, а орел. Орлица, точнее сказать.

— Нахал!

Хотя гостевание затянулось чуть ли не до полночи, весь вечер промелькнул для Незлобина как один час. Очень по душе пришлось Михаилу Васильевичу исполнение двумя сестричками — Тусей и Люсей — под гитару его любимой песни «Враги сожгли родную хату». Понравились и пельмени — не какие-то покупные, а самые настоящие, которыми потчевала гостей Прасковья Акимовна, и неуклюжий баловень Маркиз — щенок, титулованный ввиду явно «дворянского» происхождения. Но больше всего заинтересовал — только уже не гостя Михаила Васильевича, а следователя Незлобина — застольный разговор.