— Традиция, — сухо обронила Дори.
— Да, конечно. — Бланш спохватилась, заметив, как замкнулась, ушла в себя клиентка. — А давно ли у вас траур? Может, мы слишком рано переходим на светские тона, и надо будет подобрать что-то из чёрного, коричневого или фиолетового?
— Они мне до смерти надоели, — услышала, к немалому изумлению, собственный голос Дори. — Мужа я потеряла давно, это так, но на днях похоронила брата… Вот что, Бланш, я уже не могу смотреть на это чёрное. Давайте оставим живые цвета, я по ним так соскучилась… — Неужели это она рассуждает, сама, вслух? Как ополчился бы сейчас покойный Август на неё суетность! — Добавим только отделку чёрным кружевом…
Леро энергично закивала.
— Да-да, оно здесь будет уместно. И бархатную чёрную ленту в волосы. И траурное кольцо, я пошлю девочек за ювелиром, пусть принесёт вам что-нибудь на выбор. Не слышали о траурных кольцах? О, это уже лет пять как в ходу. Если этикет обязывает даму показываться в обществе или при дворе, ей не обязательно демонстрировать, что она в глубоком трауре, и навевать тем самым на окружающих лиц мрачные мысли, а достаточно носить такое кольцо — как обозначение скорби по усопшему. Очень удобно, особенно при дворе, где среди пышных нарядов дама в чёрном чувствует себя этакой вороной…
Надо отдать должное Бланш Леро: она умела и задурить голову, и очаровать, и вместе с тем сделать своё дело непринуждённо и профессионально. Ничего удивительного, что капитан Винсент, вернувшись к вечеру, лишь скользнул взглядом по женской фигуре на диванчике в приёмном холле и обратил терпеливый взор на лестницу, ожидая модистку со своей новой подопечной. Но что-то словно толкнуло его и заставило развернуться к посетительнице.
Дама настолько была увлечена какой-то книгой в ожидании, по-видимому, заказа, что даже не заметила входящего. Усмехнулась прочитанному, перевернула страницу… Сочтя неудобным оставаться в тени и не желая напугать чтицу, капитан кашлянул, дабы обозначить своё присутствие. Женщина подняла взор… Винсент почувствовал, что подошвы его ботфорт прилипли к полу.
«Тысяча демонов!
Тысяча… мильон, черти бы их взяли!
И где были мои глаза!
Сколько же ей лет?
Я идиот! Она не седая! Дурацкий чепец, чтоб ему… Она не седая! Она…»
Все эти рулады сумбурно и бессвязно проскочили в голове капитана в считанные секунды. Глубоко вздохнув, он завершил, уже спокойно: «Она блондинка. Но какая!.. Теперь я верю, что равных ей не было…»
Конечно, никуда не деть малость располневшую талию, и прожитые года не скроешь под атласным платьем, и цвет лица, хоть и освежённый отдыхом и лёгким облачком пудры, выдаёт длительное житие на лоне природы, сиречь в деревенской глуши, и у самых глаз при улыбке чуть обозначаются первые лучистые морщинки… Но о красоте Доротеи Смоллет сейчас никак нельзя было сказать, что она «былая». Она расцвела, как бутон, случайно попавший под заморозки, но оживлённый солнцем, тёплым ветром и живительной влагой.
На миг прикрыв глаза, капитан Модильяни строго-настрого приказал себе: впредь — не поддаваться первому впечатлению и смотреть глубже… Там, в Саре, он не ждал ничего необычного; увидел мощную женскую фигуру в бесформенной одежде, знал заранее, что это родственница пастора, к которому он не питал ни малейшей симпатии, несмотря на свалившиеся на голову Глюка испытания. Видел светлые пряди, выбивающиеся из-под бесформенного чепца. В его представлении — такой могла быть женщина пожилая, пусть и не старуха, но далеко не первой молодости. И что же? Первое неправильное впечатление не позволило ему в дальнейшем быть беспристрастным, затмевало глаза…
Светлые пряди…
Мало того, что Бланш Леро подобрала наилучший фасон платья, выгодно подчеркнув плавные изгибы фигуры и в очередной раз доказав, что полная женщина может быть необыкновенно привлекательной и соблазнительной. Умница Бланш, сама того не зная, относилась к своим творениям, как знаменитый Леонардо — к рамам и багетам для своих картин, считая, что достойное обрамление должно не привлекать к себе внимание, а лишь оттенять то, вокруг чего располагается. Удачно подобранная рама становилась единым целым с картиной, мало того — готовила зрителей к созерцанию шедевра. Платья Леро творили шедевр из той женщины, для которой были созданы.
Капитан низко поклонился, сорвав шляпу и не замечая, что перьями щедро обметает пол.
Церемонно присев в реверансе, Доротея Смоллет склонила голову, и свет зажженной по случаю наступающего вечера люстры заиграл отблесками в её чудесных белых локонах… да, почти белых, цвета старой слоновой кости, столь редкого и удивительного оттенка, какого и не встретишь в природе. Из-за которого-то её с Милли нещадно дразнили в пансионате «белыми мышами», и которого нынче многие модницы пытались добиться химическими и алхимическими препаратами, но либо превращали волосы в паклю, либо обесцвечивали до прозрачности. Чудесные локоны, выпущенные, наконец, на волю, преобразили женщину до неузнаваемости.
И в то же время — не было в ней лоска светских красавиц, навощенного нескромными взорами, томности избалованных мужским вниманием гурий, распущенности дерзких сердцеедок, хорошо знавших силу своих чар. Была затаённая боль в глазах, сжатые губы, свидетельствующие о серьёзности характера, твёрдо очерченный упрямый подбородок… Нет, это не графиня, вдруг отчётливо понял Винсент. Это бунтарка на покое. И герцогу она понравится. Ему придётся это признать, видит Бог!
…А дальше…
У Доротеи сложилось впечатление, что когда-то она уже попадала в подобный угар. Почему-то в памяти оставались лишь отдельные моменты. Разрумянившаяся Бланш, с удовольствием принимающая вместе с весомым кошельком сдержанные похвалы Модильяни, странные огоньки, пляшущие в глубине синих капитанских глаз…Чёрный герцог… Почему чёрный? Потому что первое, что бросалось в глаза — великолепная иссиня-чёрная шевелюра, не поддающаяся, судя по всему, ни щипцам, ни прочим приспособлениям цирюльников, но замечательная именно в своей дикости. Доротея не могла припомнить ни единого слова из его вопросов и своих ответов, лишь то, как разглаживалась морщинка на светлейшем челе, как поглядывал он на неё сперва снисходительно, затем с интересом, затем даже прищурившись… потом отвёл жгуче-вишнёвые глаза. «Дорогая…» — только и успел сказать, как на Доротею обрушился вихрь из шелков, батиста и девичьих слёз. «Тётушка Дора! Неужели это вы? Какая же вы красивая!» «Дорогая…» — только и смог повторить его светлость беспомощно, но его, похоже, е слушали: «Вы ведь останетесь с нами, тётушка Дори, да? Жиль, скажи!»
