Главный штаб уведомил, что производство капитана Миссо не может состояться, так как ему не хватает одного месяца до семи лет в чине капитана. Но, одновременно, без представления с моей стороны, Главным штабом был произведен в подполковники один из капитанов 3-го гренадерского Перновского полка,[258] на год моложе в чине капитана Миссо и с переводом в 1-й лейб-гренадерский Екатеринославский полк. Я тотчас же донес об этом рапортом командующему войсками и запросил письмом начальника Главного штаба, как могло случиться, что, отказав в производстве капитану Миссо, потому что у него не хватало месяца до семи лет в чине, Главный штаб в то же время произвел в подполковники без моего представления капитана на год моложе в чине капитана Миссо. Начальник Главного штаба ответил мне, что это произошло по недоразумению, а командующий войсками не дал ходу моему рапорту. Так как в корпусе пошли неблаговидные толки по поводу этого производства, и особенно по переводу произведенного в лейб-гренадерский Екатеринославский полк, я перевел этого капитана обратно в Перновский полк.
Вот этим переводом и воспользовался генерал Плеве, доложил военному министру, что я открыто иду против его желаний и, представляя мою аттестацию за 1911 год, обвинил меня в неповиновении своему прямому начальнику. Военный министр, давно имевший своего кандидата на Гренадерский корпус, внес эту аттестацию в Высшую аттестационную комиссию, которая, по настоянию генерала Плеве, поддержанного военным министром, признала меня несоответствующим занимаемой должности, та самая комиссия, которая за два года перед тем утвердила представление о назначении меня командующим войсками в Москву. На запрос Главного штаба, когда я подам в отставку, я ответил, что подам в установленный срок, и так и сделал.
Но государь моей отставки не принял, и 20 мая я получил от начальника Главного штаба телеграмму: «По высочайшему повелению в 15-й день мая вы назначены командиром 8-го армейского корпуса».
Что генерал Плеве, человек исключительно мелочный, завистливый, пошел на такую меру, я еще могу понять, но как мог генерал Сухомлинов в угоду своему зятю и личным расчетам ввести в заблуждение государя, я до сих пор понять отказываюсь.
Прибывший в Москву в мае 1912 года на открытие памятника императору Александру III государь, при встрече не подал руки командующему войсками, да и Бородинские торжества в августе того же года прошли ничем не отмеченными для военных.
Когда узнали в корпусе о моем назначении, офицеры постановили в полном составе чествовать меня прощальным обедом. Такой обед мог вылиться ввиду возбужденного состояния офицеров в крупную демонстрацию, и нельзя было его допустить. Собрав начальников частей, я просил их отговорить офицеров от этой затеи, что я благодарю их от всей души, но не могу принять обеда и прошу пощадить меня. Начальники частей исполнили просьбу, но просили, чтобы я хоть с ними все-таки отобедал на прощание, на что я с радостью согласился.
Перед отъездом объехал все полки, со всеми простился. Особенно блестящий парад представил мне в Клементьеве инспектор артиллерии генерал-лейтенант Гаитинов.
В то самое время, как командующий войсками работал в Петербурге над моим удалением из Москвы, мне пришлось встретить в Москве Его Королевское Величество сербского короля Петра.[259] Почетный караул был выставлен от 1-го лейб-гренадерского Екатеринославского полка.
После обеда в Кремлевском дворце король Петр спросил меня:
– Откуда вы набираете таких красавцев гренадер?
Подробно расспросил о сроках службы, о способах обучения. На доклад, что у нас в пехоте служат три года, Его Величество сказал:
– Тогда вам много легче обучать, чем нам, у которых солдат остается под ружьем всего 20 месяцев.
Этот разговор происходил за год до войны 1912–1913 годов,[260] в которые так прекрасно показала себя сербская армия. Помню, как в конце 1913 года являлись мне в Симферополе несколько запасных унтер-офицеров гренадерских полков, ездивших добровольцами и возвращавшихся на Родину после войны. С какою похвалою отзывалась они о мужестве сербских солдат, о благоустройстве и порядках в сербской армии.
Зимою 1910–1911 годов главноуполномоченный Красного Креста тайный советник Ильин просил меня взять на себя руководство по приведению в исполнение назначенного Красным Крестом создания в Москве запасных складов для снабжения при мобилизации санитарным имуществом, медикаментами, обозом и транспортами пяти армейских корпусов. С этой целью под моим председательством была образована комиссия, в число членов которой вошли губернатор В. Ф. Джунковский и губернский предводитель дворянства Александр Дмитриевич Самарин.
Комиссия выбрала участок под склады на месте бывшей Анненгофской рощи и тотчас же приступила к сооружению складов. Но мне не удалось довести этого дела до конца, и, вынужденный в июне 1912 года покинуть Москву, я передал председательствование в комиссии и руководство всем делом Александру Дмитриевичу Самарину.
В 1911 году сын окончил академию и, как причисленный к Генеральному штабу для отбытия лагерного сбора, был прикомандирован к штабу Гренадерского корпуса. Я принципиально был против назначения сына в штаб вверенного мне корпуса, но должен отметить с полным удовлетворением, что он держал себя с выдающимся тактом и заслужил доброе имя в корпусе. Осенью для отбытия ценза вступил в командование 3-м эскадроном 1-го лейб-драгунского Московского Петра Великого полка. Уезжая из Москвы, я в последний раз виделся с ним, так как в первом же бою под Сольдау, 18 августа 1914 года, он погиб, отказавшись сдаться в плен, о чем меня впоследствии уведомил его начальник дивизии генерал-лейтенант Угрюмов,[261] находившейся со всем штабом 1-й пехотной дивизии[262] в германском плену.
По поводу лета 1911 года вспоминаю следующие обстоятельства. Мы все, чины штаба Гренадерского корпуса, жили в бараках, построенных в одном общем саду, в непосредственном соседстве с лагерем 12-го гренадерского Астраханского Его Величества полка.[263] Я жил в своем бараке с сыном и его молодой женой. Начальник штаба Десино[264] жил со своей семьей – двумя взрослыми дочерьми, младшей дочерью 14 лет и маленькой внучкой, у полковника Дядюши[265] были две дочери-подростки.
Ввиду столь близкого соседства с полком я прошел однажды к Астраханцам и, вызвав их на линию, просил подумать о соседстве детей и молодых барышень и в своем обиходе воздерживаться от привычных ругательств. Я знал, какую трудно исполнимую просьбу обращаю к полку, но знал и астраханцев. И полк исполнил мою просьбу: за все лето не было слышно ни брани, ни ругательств, и после смотра полка я специально благодарил людей за их внимание к нашим семьям.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
