Он красноречиво взмахнул сигарой. — В конце-то концов от ошибок никто не застрахован. Так, может, вы пересмотрите свое заключение? — Он растянул улыбку почти до ушей.
— Нет. Извините, мистер Кокер, но об этом не может быть и речи.
Наступила долгая пауза.
— Это ваше последнее слово?
— Да.
Улыбка исчезла, и он смерил меня грозным взглядом.
— Послушайте, — сказал он, — вы сорвали забег, а это серьезное дело. И повторений я не потерплю, поняли? — Он яростно растер кончик сигары в пепельнице и выпятил нижнюю челюсть. — А потому, надеюсь, ничего такого не повторится!
— Я тоже надеюсь, мистер Кокер, — сказал я, выходя.
Когда я в следующий раз направился на площадку, путь мне показался очень долгим. Уже совсем стемнело, и вокруг гудела невидимая толпа, кричали букмекеры, а Джордж Формби и его укелеле неистовствовали вовсю. «А ветер режет, как нож!» — взревел Джордж.
Теперь это был номер второй. Я ощутил напряжение в воздухе, когда нагнулся над ним, а живот оказался таким же тугим.
— Этот снимается, — сказал я, и, если не считать нескольких злобных взглядов, никто не заспорил.
Говорят, дурные вести летят быстрее ветра, и не успел я зашагать обратно, как Джорджа вырубили, и громкоговорители попросили меня зайти к управляющему.
Мистер Кокер уже не сидел за столом, а возбужденно расхаживал по комнате и, когда увидел меня, еще раз промерил ее во всю длину, прежде чем остановиться. Его лицо дышало злобой, и он явно решил, что миндальничать со мной нечего.
— Чего вы, тра-та-та, хотите? — рявкнул он. — Сорвать бега?
— Нет, — ответил я. — Я просто снял с забега еще одну собаку, которая не может в нем участвовать. Это моя работа. И здесь я именно для этого.
Он побагровел.
— А по-моему, вы понятия не имеете, для чего вы здесь! Мистер Брэннан уезжает отдыхать и бросает нас на произвол таких вот зеленых всезнаек! Командует тут, портит людям удовольствие! Погодите, вот я ему расскажу!
— Мистер Брэннан сделал бы то же самое. Как и любой ветеринар.
— Чушь! Хватит заливать — у вас еще молоко на губах не обсохло. — Он медленно пошел на меня. — Вот что: с меня достаточно! Так запомните! Чтоб больше это не повторялось! Хватит!
Когда я пошел осматривать собак перед очередным забегом, сердце у меня бешено колотилось. Пока я производил осмотр, владельцы и служители глядели на меня как завороженные, точно я был ярмарочной диковинкой. Но ни единого тугого живота я не нащупал, пульс у меня замедлился, и я с облегчением уже собрался уйти, как вдруг заметил, что номер первый выглядит как-то не так. Я снова нагнулся над ним, стараясь понять, что в нем привлекло мое внимание. И тут я понял: он был какой-то сонный — голова вяло наклонена, ощущение большой апатии.
Я приподнял морду и заглянул в глаза. Расширенные зрачки, легкое подергивание глазного яблока — вне всяких сомнений, его чем-то одурманили. Когда я выпрямился, все вокруг замерли. Я посмотрел сквозь сетку на ярко освещенный зеленый овал, чувствуя, как ночной воздух холодит мне щеки. Джордж все еще буйствовал в громкоговорителях: «Ах, мистер By, я не могу-у!» — пропел он.
Ну, во всяком случае, я-то мог! И, похлопав пса по спине, сказал:
— Этот снимается.
Я не стал дожидаться и услышал, что меня приглашает управляющий, когда уже поднимался к нему.
Открывая дверь, я почувствовал, что мистер Кокер тут же накинется на меня с кулаками, но, к моему изумлению, он сидел за своим столом, закрыв лицо ладонями. Я довольно долго постоял перед ним на ковре, прежде чем он повернул ко мне искаженное лицо.
— Это правда? — прошептал он безнадежно. — Вы опять?..
Я кивнул.
— Боюсь, что да.
Губы его задергались, но он ничего не сказал. И только вперил в меня недоумевающий взгляд, а потом опять спрятал лицо в ладонях.
Я немного подождал, но он не шевельнулся. Сообразив, что аудиенция окончена, я покинул кабинет.
К участникам следующего забега я никаких претензий предъявить не мог, а уйдя с площадки, ощутил неимоверное душевное успокоение. И растерялся, когда громкоговорители вдруг вновь потребовали моего присутствия — правда, на этот раз на площадке. Может быть, собака покалечилась? Ну, во всяком случае, будет приятно заняться своим прямым делом.
Однако собак там не оказалось, только двое мужчин поддерживали толстого приятеля.
— Что случилось? — спросил я.
— Да вот Амброз сверзился с трибуны и ободрал колено.
— Так я же ветеринар, а не врач! — сказал я с недоумением.
— Врачей тут нету, — буркнул тот. — Вот мы и подумали, что вы его подштопаете!
А, ладно! Ну и вечерок выдался.
— Положите его на скамью, — распорядился я.
Я закатал штанину и обнажил довольно противное жирное колено. Едва я прикоснулся к небольшой ссадине на коленной чашечке, Амброз испустил глухой стон.
— Пустяки! — сказал я. — Ободрали кожу, и все.
Амброз поглядел на меня с ужасом:
— Хоть и так, да ведь загноиться может, верно? Мне заражение крови ни к чему.
— Хорошо, я смажу вам ссадину. — Выбор в чемоданчике Стьюи был весьма ограничен, но я нашел йод, смочил ватку и смазал ссадину.
Амброз взвизгнул.
— Ух, черт, жжется! Вы чем это меня мажете? — Нога у него дернулась и больно ударила меня по локтю.
Видно, такая уж моя судьба, если даже люди, становясь моими пациентами, меня брыкают! Я бодро улыбнулся.
— Ничего! Скоро перестанет жечь! А пока я забинтую вам колено.
Я кончил бинтовать, одернул штанину и похлопал толстяка по плечу.
— Ну вот! Можете больше ни о чем не беспокоиться.
Он встал со скамьи, скорчил болезненную гримасу и повернулся, чтобы уйти. Но какая-то мысль его остановила, и он выгреб из кармана горсть мелочи, порылся в ней указательным пальцем, вытащил монету и сунул ее мне в руку.
— Это вам, — сказал он.
Я поглядел на монету. Шестипенсовик — гонорар за единственный случай, когда я оказал медицинскую помощь представителю одного со мной биологического вида. Я долго созерцал монету, а когда у меня почти сложилось намерение запустить гонорар в физиономию Амброза, он, прихрамывая, уже смешался с толпой.
Вернувшись в бар, я тусклым взглядом смотрел на собак, которых вели по стадиону. Вдруг меня дернули за рукав, и я узнал человека, на которого обратил внимание еще раньше. Он сидел в компании двух мужчин и трех женщин. Мужчины все трое были брюнеты в тесных костюмах и смахивали на иностранцев. Их громогласные дамы были отчаянно расфуфырены. Я еще подумал, что они могли бы без всяких затруднений выдавать себя за членов мафии.
Брюнет придвинул физиономию
