поэта и драматурга вновь прозвучал со сцены. Озвученный и представленный языком театра, он производил куда большее впечатление, чем печатный текст той же пьесы в мало читаемых изданиях. Лиля устранилась от какой-либо заметной реакции на это событие: дразнить новые (они же старые) власти не входило в ее планы, а ретушировать яркие краски сатирика, следуя советскому штампу, будто пьеса направлена против зловредного нэпа, — на это рука не была способна.
Сталин своей резолюцией фактически выдал Лиле «охранную грамоту», но лишь с его уходом в ней открылось второе дыхание и возродился интерес к жизни. Это чувство близящейся свободы — призрачное, в любом случае скованное партийными установками и идеологическими догмами, — все равно возвращало надежду на лучшее. Давным-давно позади остались сердечные бури со всеми их любовными лодками — она жила теперь памятью о дорогих людях, оболганных и уничтоженных, чьи имена все еще было запрещено произносить вслух. Но, похоже, и этой клевете наступал конец.
В декабре 1954 года, через двадцать с лишним лет после первого съезда советских писателей, состоялся второй, — на него тоже приехали Эльза и Арагон, полные еще больших надежд, чем Лиля. Возможно, потому, что Арагон по партийным каналам знал что-то такое, чего не знали другие. Первой ласточкой ошеломительных перемен было известие, которое пришло как раз во время работы писательского съезда: формально реабилитирован — признан ни в чем не виновным, казненным без всяких на то оснований — Михаил Кольцов, один из очень близких к Лиле людей начиная со второй половины двадцатых годов.
Лиля тоже была гостем съезда — об этом позаботился Симонов. И там, в кулуарах, до нее и дошла весть о том, что изменник, шпион, террорист, диверсант, заговорщик Михаил Кольцов снова, оказывается, стал замечательным советским журналистом. Ждали, что об этом объявят с трибуны, что зал поднимется, чтя память о безвинно загубленной жертве. Но дальше кулуаров весть не пошла. Зато и Эльза, и Арагон держали речь, и зал приветствовал их с тем неистовством, которое во Франции им не могло и присниться.
Впервые за столько лет новый год встречали все вместе — радость была такой, что она забыла о своих вечно болящих зубах. В феврале ее ждала и новая радость: Юткевич и Плучек, которые вообще-то не выносили друг друга, почему-то объединившись, вернули на сцену в Театре сатиры теперь еще и «Клопа». И снова это был спектакль по дозволенным советским лекалам — о «перерожденцах» — обюрократившихся партмещанах, а не о режиме, хотя самые проницательные разобрались, конечно, и в тексте, и в режиссерских аллюзиях.
Практики посмертных реабилитаций до тех пор в Советском Союзе вообще не существовало — даже безотносительно к конкретным именам, само это слово «реабилитация», стремительно ворвавшееся в обиходную речь, а изредка даже появлявшееся в печати, звучало предвестием наступления новой эпохи. Ходатайства о пересмотре других приговоров, с которыми обратились Лиля, Катанян и их друзья, ужележали в прокуратуре: их разбирательство тормозилось обилием таких же ходатайств по тысячам дел, но главным образом отсутствием четких указаний из высших партийных инстанций: невидимые тормоза делали свое дело, ведь по-прежнему у партийного руля находились и Молотов, и Каганович, и Маленков, и Ворошилов, и другие, прямо повинные в массовом уничтожении тех, кого сейчас собирались объявить невиновными. И все же то одно, то другое имя — обруганное и забытое — возвращалось из небытия.
В этой обстановке нараставшей с каждым днем эйфории и ожидания еще более вдохновляющих перемен Лиля и Катанян получили летом 1955 года заграничные паспорта и отправились гостить к Арагонам — в Париж. Почти четверть века отделяло это радостное событие от их последней встречи за пределами Советского Союза: после гибели Примакова, а тем более после расстрела Агранова, Лиля стала невыездной.
У Арагонов была уже не только квартира в Париже, но и просторная дача, в которую стараниями и упорством Эльзы превратилась давно переставшая функционировать мельница. С тех пор у дачи и появилось это немудреное имя. Здесь, на Мельнице, Лиля узнала, что в Бюллетене Гарвардского университета по инициативе и с предисловием Романа Якобсона увидел свет теперь уже полный, а не сокращенный, текст — русский, оригинальный — «Письма Татьяне Яковлевой», к тому же не зашифрованный инициалами и позволявший понять, сколько еще белых пятен в биографии Маяковского ждут своего объяснения. Джинна выпустили из бутылки, и никто уже не смог бы остановить его свободный полет.
Наступил февраль 1956 года. Шел Двадцатый партийный съезд, вряд ли хоть кто-нибудь мог предвидеть, каким окажется его финал, но все понимали: что-то будет…
До исторического доклада Хрущева оставалось три дня, когда был реабилитирован вытравленный из памяти читателей, некогда звонкий Сергей Третьяков: среди «гарантов» его невиновности, наряду с Николаем Асеевым, Львом Кассилем, кинорежиссером Григорием Александровым, был и Василий Абгарович Катанян. Еще через два месяца из Верховного суда СССР пришло сообщение о том, что, «как оказалось», Александр Краснощеков тоже ни в чем не был виновен и осужден без всяких оснований. Становилось все очевидней, что хлопоты за восстановление доброго имени оболганных и уничтоженных друзей дают результаты.
Прошел, однако, еще целый год, прежде чем Лилю вызвали в прокуратуру, чтобы вручить ей «справку» о реабилитации Примакова. Одновременно были извлечены из забвения и возвращены истории имена Тухачевского и других военных, разделивших с ним его участь. Портрет Виталия Примакова, уже без всякой утайки, снова занял место в галерее самых дорогих фотографий над письменным столом. Тремя месяцами раньше был реабилитирован брат Василия Катаняна — Иван. Горькое торжество вызывало смешанное чувство облегчения и отчаяния. Официально подтвержденная правота не могла заглушить боль от необозримого числа трагических потерь.
Буквально несколько месяцев, а возможно, даже недель, не дожил до своего освобождения дождавшийся смерти тирана и умерший в лагере (лето 1953) от перенесенных страданий, от болезней и истощения всегда восхищавшийся Лилей Николай Пунин. Невзлюбивший его лагерный начальник издевался над ним с особой изощренностью. Для такого рода людей восстановленная справедливость как нож по сердцу: видя, куда идет дело, этот садист не дал возможности раздражавшему его рабу-интеллигенту выйти из лагеря и снова обрести человеческий облик.
Ни в годы отчаяния, ни с наступлением оттепели Лиля не переставала оставаться такой, какой была всегда: сохранявшей достоинство и не позволявшей себе опуститься под тяжестью невзгод. Ее приятельница, переводчица, в прошлом певица Татьяна Лещенко-Сухомлина оставила в своем дневнике такую запись, относящуюся клету 1956 года: «Очень медленно, восхитительно медленно, но она стареет, уходит <…> Руки стали как пожелтевшие осенние лепесточки, горячие, карие глаза чуть подернуты мутью,
