— Зачем эта сетка? — спросила она сонным голосом.
— От мух, — сообщил Бонни. — Только мух больше не осталось. Их доконала пропаганда. Было сказано: «Перебейте всех мух» — и все мухи были перебиты.
Буквально все! Разве не так, мадам Ван? — с невинным видом спросил он.
— Да, так, — невозмутимо ответила Ван.
— Как страшно! — пробормотала Джо, содрогаясь и вытирая потное лицо.
Потом Джо вдруг повела носом.
— Пахнет жасмином, — сказала она мадам Ван, которая сидела напротив. — Это ваши духи?
— Нет, — ответила Ван. — Шалость дочери. Она кладет мне в карман цветы. Смотрите! — Ван сунула руку в карман своего длинного китайского платья с разрезом сбоку до колен, вынула пригоршню увядших цветов и протянула их Джо.
Джо замотала головой.
— Нет, спасибо. Это слишком крепкий для меня запах.
Ван аккуратно завернула жасмин в листок из блокнота и выбросила пакетик в мусорную корзину.
— Зачем вы так? — всполошилась Джо.
— Жара усиливает их аромат, — учтиво ответила Ван, но в голосе ее можно было уловить чисто китайское высокомерие.
В Шанхае Джо долго не могла прийти в себя. Руперт и Бонни отправились в английское консульство за телеграммами от Фредди, а она осталась лежать в номере бывшей гостиницы «Китай», которая называлась теперь «Мир». Это был роскошный, построенный англичанами небоскреб, где мы жили высоко, в угловой башне. Ветер с реки Хуанпу завывал целый день и нес желтую пыль, а тропический воздух был так влажен, что мы задыхались. Я сидел у окна, обмахиваясь гостиничным веером, и читал один из бесчисленных документов, которые мы привезли с собой; Джо разговаривала с Ван.
— Вы действительно коммунистка, мадам Ван? — спросила она.
— Да.
— Но вы для этого слишком изящны, — заявила Джо. — Впрочем, вы здесь все такие. Смотрите, какие у вас прелестные руки!
— У нас в Китае едят очень мало сахара, — сказала Ван и спрятала свои прелестные руки.
— Вы думаете, у вас поэтому такая прозрачная кожа?
— У нас едят очень мало мяса, — осторожно добавила Ван.
— На ваш взгляд, мы ужасно большие и жирные, — устало усмехнулась Джо.
— О, я совсем не то хотела сказать, — поспешно заметила Ван. — Я пошутила.
Но с минуту обе женщины внимательно смотрели друг на друга, понимая, какая их разделяет пропасть. Впоследствии Джо напомнила мне об этом разговоре.
— Вот я валяюсь здесь, как корова, и щеки у меня румяные, и грудь большая, а она как тростинка, дунь — и вылетит в окно. Но, пари держу, в ней есть что-то железное.
Значит, и Джо заметила то, что бросилось мне в глаза. Я наблюдал за мадам Ван и на вокзале в Пекине, и в поезде. Она была непреклонна, и хотя всегда держалась спокойно и вежливо, ее матовое лицо часто принимало выражение холодной решимости, когда она настаивала на чем-то и добивалась своего.
Мне хотелось, чтобы женщина эта ожила, и под конец нашего знакомства, на короткий миг, так и случилось, но, как правило, сдержанность никогда ей не изменяла, а ее учтивая предупредительность по отношению к нам всегда была безупречной.
█
С самого начала наших переговоров в Шанхае Руперт, по существу, требовал от Бонни доказательств, что коммунисты неправы. Я был даже рад, что Джо так невыносимо страдала от жары и всяких неприятностей с желудком, — ей было не до Руперта, и она не замечала, как неосмотрительно он себя ведет.
В первый день приезда в Шанхай мы оставили Джо в гостинице с мадам Ван, а сами отправились в черном русском «зисе» в другое здание, построенное англичанами на старой улице Бунд, которая была теперь такой пустынной, как лондонское Сити в воскресенье. Мы вошли в бывший Китайский банк, где в зале бирюзового цвета, щедро отделанном позолотой, стояли старинные китайские стулья и вазы — предметы роскоши, выглядевшие в этом спартанском городе как-то нелепо.
Китайскую сторону на переговорах представляли четверо, они встретили нас вежливыми улыбками и предложили чаю; переводчиками служили два местных чиновника. Китайцы, хоть и были людьми деловыми, разговаривая с англичанами, придерживались восточной вежливости и прикрывали ладонью рот. Бонни чувствовал себя в этой обстановке как рыба в воде, а мне было не по себе, но отнюдь не из-за непомерной вежливости китайцев — меня все больше беспокоил Руперт.
Переговоры начались. Китайцы спросили, чего мы хотим. Руперт сжато, со знанием дела, изложил наше требование немедленной компенсации, напомнив все, о чем обе стороны уже успели договориться раньше. Мы приехали сюда, сказал он, чтобы попытаться урегулировать старые счеты и вступить в новые деловые отношения или, по крайней мере, предоставить в распоряжение Китая наши суда.
— Мы хотим, чтобы на Хуанпу снова кипела жизнь, — заключил Руперт, указывая на молчаливые, безлюдные верфи за окном, растянувшиеся на много миль.
Руперт изучил требования во всех подробностях, как, впрочем, и я. Фредди дал нам с собой тысячу всевозможных документов, но предупредил Руперта, чтобы тот не слишком в них погружался. «Избегайте, насколько возможно, деталей, — советовал он. — Китайцы обожают детали, а вы в них не вдавайтесь: главное — принципиальная договоренность. Договоритесь с ними в принципе и вытяните из них деньги».
В первый день китайцы только слушали. На второй они вступили в спор. Моя задача заключалась в том, чтобы давать необходимые справки по мере того, как всплывал тот или иной вопрос, поэтому Руперту достаточно было только кинуть на меня взгляд, и он мог продолжать толковать о землечерпалках, складских помещениях, паромах, якорных стоянках, буксирных катерах и речных баржах (в свое время Ройсам принадлежало двести барж и сто тридцать джонок на одной только Хуанпу). Я перелистывал тома переплетенных документов, и тем не менее китайцы порой ловили нас на погрешностях: у них была более солидная документация о делах нашей фирмы, чем у нас самих. Так, например, зашел спор о судебном процессе 1901 года по делу о двух паровых катерах, оцененных тогда в 400 фунтов стерлингов. Фирма подала в суд, претендуя на эти катера в погашение долга одного китайского судовладельца. В то время фирма выиграла процесс, но теперь, шестьдесят лет спустя, китайцы оспаривали право международного (то есть английского) суда в Шанхае выносить подобные решения. Они ссылались не меньше чем на двести пятьдесят незаконных решений в пользу Ройсов — относительно краж, потерь зерна на складах, страховых и коммерческих сделок, каковых за шестьдесят лет в общей сложности накопилось на сумму почти в миллион фунтов.
— Ладно, — решил вдруг Руперт. — Вы правы, а мы нет. Снимаем эти претензии.
Бонни стал возражать, но Руперт заставил его умолкнуть.
— Вы не имеете права так поступать, — возмущенно выговаривал ему потом Бонни. — Если вы идете на такую уступку, вы создаете прецедент, который затронет интересы других фирм, не только ваши. Я должен защищать претензии двух крупных страховых компаний примерно на три миллиона, и наши притязания окажутся беспочвенными, если мы станем на китайскую точку зрения относительно неправомочности бывшего международного суда.
— Что ж, оспаривайте эту точку зрения, — сказал Руперт. — Но только не при мне.
Это была лишь одна из многочисленных стычек, которые доставляли откровенное удовольствие Руперту и все больше злили Бонни. Вскоре он утратил свое показное добродушие и даже пожаловался Джо на Руперта, чем взвинтил ее еще больше.
Руперт продолжал держаться вызывающе. Он отказывался от переговоров во второй половине дня: в эти часы он знакомился с Китаем, а китайские коммунисты хотели показать ему прежде всего Шанхай, город, где особенно отчетливо видны были происшедшие в стране перемены.
Когда-то это был самый грязный и бедный город на свете: миллион нищих жили тут неизвестно чем; ежегодно здесь убивали сто тысяч новорожденных — население целой страны, такой, скажем, как Люксембург. Чужеземное владычество, бедность, болезни, детская смертность, наркотики, проституция, бандитизм, пороки, неизвестные за пределами этого гигантского притона, коррупция во всех ее видах, контрасты между богатством и нищетой — все это, вместе взятое, привлекало сюда европейских туристов, охотников до экзотики. Но теперь туристы исчезли, Шанхай очистился от всей своей нечисти, люди больше не умирали с голоду, и город перестал быть позором всего континента.
На Руперта это произвело глубокое впечатление. За обеденным столом, накрытым скатертью, сырой от влажного воздуха, он рассказывал, что помнит шанхайские доки с детских лет, когда приезжал сюда с отцом.
— Помню отчетливо: я поднимался по деревянной лестнице старого здания администрации наших верфей и видел в окно, как горбун китаец бросает десяток бамбуковых бирок в толпу оборванных мужчин и подростков, собравшихся за главными воротами. Поднялась отчаянная драка. Так людей нанимали на работу. Тот, кто предъявлял бирку, получал право таскать в тот день груз. Это был особый вид спорта, изобретенный нашей фирмой. Докеров здесь звали «дикими петухами»: им приходилось драться друг с другом за право получить работу.
