задница не сидела б на куче денег, если б не я. Господи, он-то, с его припевчиком «бзззэзз-бзик!». И дешевым юмором с Катскиллских гор!
Я вам скажу, что комики вроде Бзика на рынке идут меньше цента за штуку, а за десятицентовик бери таких дюжину. Он и сейчас бы варился в «районе борща»,[146] если б я его не вытащил. Все это помнят.
Все, кроме Бзика, конечно. Неприятности начались, когда он про это забыл.
Сижу в своем кабинете как-то жарким деньком — звонит телефон. Сид Рихтер из театра, где «Полный бзик» должны прогонять перед осенней премьерой. Сид — режиссер из тех, что сами управляться любят, и только моя секретарша доложила, кто звонит, я сразу учуял неладное.
— Ну, — сказал я, — выкладывай.
— Выкладывать? — Сид переспросил. — Боязно.
— Так помолчи, давай отгадаю, — предложил я. — Бзик сценарий забраковал.
— Не-а.
— Заезжая звезда ему не по вкусу.
— Валяй дальше.
— Явился в стельку пьяный.
— Хуже.
— Хуже?
Сид на другом конце, слышу, делает глубокий вдох.
— Совсем не явился. И точка.
— Минутку, подожди…
— Я час прождал. А у меня четырнадцать человек занято, полностью рабочая бригада — все из профсоюза — и двадцать музыкантов оркестра.
— Не сочиняй! Ты его искал?
— До розыгрышей мне! Не звонил бы, но я его обыскался. Он же знал про репетицию и вчера он был в городе. Кто-то вчера встречал его в ресторане «У Линди».
— Пьяного? Трезвого?
— Середина на половину. Швырялся творожным пудингом в официанта.
— Старина Бзик, как есть, он.
— Есть? Нет его, он сегодня пропал. Весь город перетряхнули. Утром из своего отеля вышел и — канул. Агент не видел, сценаристы не видели…
Меня осенило.
— А психоаналитику его звонил?
Сид рассмеялся устало.
— Которому? Ты же знаешь, как с ним в последнее время было. Психоаналитиков менял чаще, чем сценаристов.
— А девице его, этой Мелоди Морган, звонил?
— Только что. Говорит, он неделю уже не появляется.
— Хорошо, — сказал я. — Но ты шоу готовишь, да? Охотясь за ним…
— А что остается? Так ведь и дублера его раздобыть не могу, двойника наемного, как его там…
— Джоу Трэскин. — Я подсказал. — Хотя это не важно, Бзик на прошлой неделе говорил, что его выкинет.
— Чудненько! И кадры не выстроишь! А завтра репетиция в полном составе.
— Не отменяй, — сказал я. — Найду тебе Бзика, даже если придется город вывернуть наизнанку.
— Этого не советую, — пробормотал Сид. — Очень подозрительные жучки могут наружу выползти. — Он помолчал. — Ну, а теперь серьезно: думаешь, сможешь его найти?
— Черт, я должен, — сказал я на полном серьезе. — Не беспокойся. Это ж моя работа.
Я повесил трубку, тряхнул головой. Моя работа, так вот. Забота о Бзике Уотерзе. Он все лето меня доставал: не хотел подписывать контракт на осень, увиливал от встреч со спонсором, посредниками, нашими деятелями. А мне — терпи. Бзик в последний сезон чуть «Эмми» не схватил, хоть критикам и не по нраву его кривлянье. Поэтому брать на пушку его было без толку: знал, что он в моде, и мог переметнуться в любую студию.
Вдобавок ко всему какой-то задрипанный писателишка доцарапался до него, чтоб состряпать одну из этих дешевых биографий. Ну, вы знаете: про бедного маленького, брошенного на произвол судьбы мальчика, который вырастает, компенсируя ущербное детство, в горлопана-комика только потому, что не уверен в себе.
Это была последняя капля. Я делаю имена уже двадцать лет, и позвольте вам сказать: пресловутая «неуверенность» — вранье.
Возьмите Бенни, он вбил себе в башку, что только со скрипкой его принимают. Он покинул варьете и подался на радио, а тут ему никаких бенефисов не требуется. Уж этого сорта «неуверенность» я подам как надо, поверьте мне. Эд Уинн зарабатывал на смешных шляпах, но прекрасно сам себя показал в «Плейхаусе-90» и просто в кино. И таких примеров я вам с дюжину наберу. Бедный маленький комик? Нет, этот номер со мной не пройдет. Не запивают же от «неуверенности», не шлепают в золоте монограммы на подтяжки, не лягают же фельетонистов по кабакам.
Давайте называть вещи своими именами: Бзик — бракованный кадр, негодняк.
Но куда же он подевался?
Я набрал два-три номера по своему проводу. Знакомого букмекера, владельца игорного притончика и вдовушки Мэгги, этакой безотказной матушки, готовой снабдить вас всем, чего не пожелаете, хоть шотландскими пони.
Потом я прибег к крайнему средству — я позвонил Бзику домой, не в отель, тут в городе, но в его особняк, на Айленд. После Дня труда он туда не ездит, но мой запас телефонных номеров иссяк, а я должен был куда-нибудь позвонить.
Представьте, трубку сняли.
— Шервудский лес, — сказал голос. — Робин Гуд слушает.
— Бзик! Это Миллани. Черт побери, что за шутки! Разве не знаешь, тебя ждут репетировать?!
— Нам не до шуток. Король объявил праздник, народ пляшет на улицах.
Доверху набрался.
— Ты сам появишься, или мне потрудиться и тебя притащить?
— Очень жаль, ваш ответ не правильный! Но за участие спасибо, наш спонсор преподносит вам «утешительный приз» — набор глицериновых свечей, и суньте-ка их…
— Оставайся на месте, — сказал я ему. — Я сейчас буду.
И помчал. Сиду не позвонил, даже секретарше не сообщил, что исчезну, просто выскользнул через черный ход и сел в свою машину, припаркованную на той стороне улицы.
Прокатился я без всякого удовольствия. Преодолевая сумасшедшее городское движение, жару и злость, в тиски взявшую череп. Временами и «милтаун»[147] не спасает.
Если подумать, не так уж все плохо. Комики напивались, репетиции пропускали и раньше, перед кем надо выкрутишься и забудешь. Но не только из-за Бзика болела моя голова в ту неделю. Стычка вышла с одним из этих проклятых маленьких чудищ в телевикторине, с восьмилетним паршивцем, который помнил средний уровень каждого спортсмена в классе «А» прямо с восьмого года нашего века. Он просился из викторины своими глазами чемпионат мира смотреть. Потом возня с нашей новой звездой, нашим ковбоем: пытался вскрыть себе вены из-за несчастной любви. Я ж ему говорил, чтоб не путался с танцовщиками прежде всего. Потом…
Зачем продолжать? Такая моя работа: миротворец, нянька и опекун для них, для всех — в едином лице. Я сам себя десять раз на неделе спрашиваю: «Зачем продолжать?» И ответ всегда подкатывает: круглая сумма наградой. Но дело в том, что на этой неделе я себе задавал этот вопрос по десять раз на день.
Старый, наверное, анекдот, вы слышали. Бзик Уотерз его рассказывал, и я каждый раз смеялся. Про чудака, у которого сломалась телега и который решил сходить
