– Ох, Аркаш, глянь-ка!
Я его еще прежде, как родился, осмотрел: в меру крупный, нормально доношен, руки-ноги на месте, сердце работает хорошо, пуповиной вроде тоже не очень удушился. Даже желтухи нет… Ну а что рука сломана, что ж… По нашим лесным горбатым обстоятельствам это – малое зло. Бог даст – срастется.
– Чего там с ним еще, Липа?
– У него хвост, Аркаша!
– Какой хвост?!
– Маленький. Гляди!
Подошел, посмотрел. И вправду – маленький, но хвостик. Наследие предков, такие случаи описаны, я сам статью читал… Чего только на свете не бывает!
– Ну хвост и хвост. От обезьяны достался…
– Аркаш, может, нынче же отрежем его? От греха подальше!
– Нет! – решительно воспротивился я. – Ребенка только что, считай, с того света достали. И сразу еще одна кровопотеря? Культя? А если инфекция? Нет! Хвост ему абсолютно ничем не угрожает. Захочет, сам потом в любой момент сделает операцию.
– Ну… Не знаю… – протянула Липа. – А ты погляди, как он смотрит-то!
Ребенок – абсолютно лысый, с круглой, как шар, блестящей головой и такими же круглыми, без ресниц, совершенно прозрачными глазами, смотрел и вправду изрядно. Серьезно и мрачно, как будто думал тяжелую думу. Скорее всего, у него просто болела рука. Я наложил лубки, но не решался обезболить его, так как плохо представлял себе дозы у таких маленьких и опасался остановки сердца. Правильно ли совместил осколки и как срастется – не знаю, косточки-то тонкие, как у птички. Впрочем, тут уж не до жиру…
– Но не плачет же! – непонятно кому возразила Липа, которая, вероятно, подумала о том же, о чем и я. – И словно внутрь тебя смотрит… Прямо чертенок, только беленький…
– Подрастет, в ученики возьмете, – улыбнулся я и, опустившись на лавку, впервые почувствовал, как ноют и гудят ноги.
Вернулись в Синие Ключи почти к обеду. Липа прикорнула вместе с молодой матерью и осталась пока у Мартына, хотя все казалось в порядке: кровотечение у Тани было умеренным, молоко из небольших грудей только что не било фонтаном, ребенок сразу начал активно сосать…
Кухарка Лукерья от волнения за исход событий превзошла себя – на стол последовательно подали аж восемь блюд. К концу обеда я ощутимо распух и думал лишь об одном – как я встану и дойду до своей комнаты? Ноги казались ватными жгутами. Рука с трудом держала вилку. Всерьез рассматривал вариант: немного подремать прямо за столом, положив голову на руки.
Надя попыталась было выспросить подробности, но быстро все поняла и сказала:
– Пойдемте, Аркадий, вам теперь спать надо, я вас провожу, – уже в коридоре улыбнулась невидимо и добавила. – Можете опереться на мою руку, я сильная…
В комнате я, не раздеваясь, повалился на кровать и сразу поплыл в блаженной истоме. Успел услышать, как Феклуша как будто бы говорит:
– Помочь бы барину…
И Надин голос:
– Идите, идите, мы сами справимся…
Проснулся я, должно быть, поздним вечером или ночью. Сел на кровати, огляделся еще достаточно очумело. Луна, уже чуточку ущербная, глядела в окно. Запах сирени переливался через подоконник в комнату, как в кувшин. Вспомнил все разом, довольно вяло удивился тому, что разут и почти раздет… Надя вошла в белой шали, бахромою метущей пол. В темных гладких волосах – коралловый гребень, в руке – свеча.
– Ну как, пришли немного в себя? Не желаете ли отужинать?
Я (с ужасом): Нет! Нет, прошу вас!
Засмеялась каким-то переливчатым ночным смехом (так смеялась Марина перед свадьбой и я, еще мальчишка, это запомнил).
– Ну, тогда рассказывайте. Хотя нет… Я прежде выйду и вы… приведете себя в порядок… – опять этот смех. – А уж потом… Видите, я легко обучаюсь не только физике и политическим программам…
Я понял: даже если она тогда обиделась или рассердилась, то нынче уже переработала свою обиду во что-то иное, вот в это – с шалью, луной, гребнем…
Пока я рассказывал, невольно сглаживая и пропуская кое-какие детали (Надежда все-таки не медичка), снова все пережил, и надо думать, немало приукрасил себя. У Нади блестели глаза. Я ходил таким напыщенным обезьяном-победителем, спасителем жизней, даже, распахнув пошире окно, картинно запрыгнул на подоконник, простер руку в сирень…
Странное ощущение: как будто мною водило тогда что-то намного более древнее и сильное, чем я сам. Какой-то змей пещерный, что ли… Но змей, помнится, приходил все-таки к Еве, а не к Адаму… Если бы Адам был здесь, уверен, все сложилось бы совсем не так…
Белая шаль Нади взметнулась как два крыла ночной птицы… «Ты пришел как будто с совой на плече»… Колдунья Липа рассказывала, что у нее много лет живет ручной филин Тиша…
…Как много подробностей в любовных отношениях мужчины и женщины – я, несмотря на всю свою медицинскую осведомленность, такого не ожидал. Можно рассматривать каждую из них отдельно. Или брать целую пригоршню и строить узор, никогда не повторяющийся. Ресницы, родинка на груди, терпкий запах волос и их текучесть в моей растопыренной ладони, отражение в большом зеркале самых причудливых ракурсов, трещинка на пятке… У Нади невероятно тонкая талия, кажется, я могу обхватить ее пальцами. Пробую. Она смеется и просит сдавить сильнее.
Из парка доносятся странные голоса ночных птиц. Нездешний свет луны лужей растекается по полу и впитывается в тканые половики. Смешение соков двух людей не менее странно, но сообразно с лунной ночью, криками птиц и запахом сирени. Удивительно, что все происходит молча. Мне это кажется слегка неправильным, но я не понимаю, как это изменить. Слов и звуков нет, они не приходят.
Груня поутру подмигнула мне правым глазом. Очаровательная, похожая на сильно смягченный вариант Любы Капочка, которая сидела на широких плечах Агриппины, подумала и подмигнула тоже – обоими глазами сразу. Лукерья сделала салат из петрушки и домашнего сыра – со времен варягов петрушка считается в народе стимулятором мужественности. Атя подарила мне полдюжины вышитых ею платков с моей монограммой.
Я чувствовал себя приготовишкой, успешно выдержавшим экзамены в первый класс гимназии и приветствуемым семьей. Что чувствовала Надя, не знаю.
А еще через два дня в Синие Ключи из Италии вернулся хозяин усадьбы – Александр Васильевич Кантакузин.
