И он же пишет:
«Хороший полководец лишь тогда дает сражение, когда его к тому принуждает необходимость или когда представляется благоприятный случай».
Находим мы у него и мнение, что не следует доводить неприятельское войско до отчаяния. Есть и такое замечание, что римляне после одержанной победы вели преследование не при помощи легионов, а легкими войсками и кавалерией, ибо преследующий в беспорядке легко может выпустить из рук победу.
«Лучше, — говорит он в одном месте, — победить неприятеля голодом, чем железом, ибо победа гораздо больше зависит от счастья, чем от храбрости».
Однако, цитируя Макиавелли, мы вынуждены высказать такое суждение. Нас призывают верить этому автору как военному теоретику и историку, в том числе, и когда он говорит о войнах античности. Причем античности, понимаемой как время давнее. И все же историки (Дельбрюк) сообщают, что когда Макиавелли выступает в качестве очевидца военного дела своего времени, то он «очень уязвим»:
«Казалось бы, что человек, обладающий столь острой наблюдательностью, человек, который по личным склонностям и по занимаемому им положению должен был направлять свое внимание па военное дело, который неоднократно объезжал Германию, Италию и Францию и практически занимался военным делом, — казалось бы, что такой человек должен давать вполне достоверные сведения. Однако на деле это не так. Сообщаемые им цифровые данные часто ошибочны, как то можно доказать документально… О швейцарцах, например, он неверно сообщает, будто они за тремя шеренгами копейщиков всегда ставили одну шеренгу алебардистов.
Хотя Макиавелли и наблюдатель, но прежде всего он теоретик и доктринер. Все, что он слышит и видит, он тотчас же вгоняет в рамки своей теории, а если это ему не удается, то факты должны уступать теории. Местами он проявляет поразительное отсутствие критического отношения — например когда он простосердечно повторяет слова какого-то француза, будто во Франции имеется 1 000 700 церковных округов и каждый округ поставляет на службу королю одного вооруженного вольного стрелка. Но это лишь единичные ляпсусы; гораздо хуже обстоит дело с теми искажениями, которые происходят от его отвращения к наемничеству и от его странного, надуманного подразделения народов — на вооруженных и невооруженных».
Войны XVI, XVII и XVIII столетий велись не по законам стратегии на уничтожение, а по законам стратегии на истощение. Макиавелли был, наверное, первым, кто теоретически обосновал такую стратегию, и не случайно наука следующих веков видела в нем, требовавшем к тому же всеобщей воинской повинности, великого военного мыслителя. Но он же указывал:
«Если ты сумеешь выиграть у врага решительную битву, то, значит, все другое ошибки, допущенные в ведении войны, незначительны; если же ты этого не можешь, то если бы даже в остальных областях войны ты действовал безукоризненно, ты никогда не доведешь войны до почетного конца. Ибо главная битва, выигранная тобой, уничтожает последствия всех ошибок, когда-либо тобой совершенных».
То, чего требует здесь Макиавелли, есть стратегия на уничтожение, которая непосредственно устраняет врага и главную свою цель видит в истреблении вражеского войска. На чем основывался теоретик? Мы полагаем, на опыте войн предшествующего периода, к которому относим и период «античный». И вот, неожиданное подтверждение находим у Франца Меринга:
«Макиавелли был, конечно, очень проницательным политиком, но не потому, что он видел вещи в темноте будущего, а потому, что видел их в свете действительности. Он писал под впечатлением длинного пути побед, по которому в его время шли швейцарские войска. Эти войска были народным ополчением со всеобщей воинской повинностью, и они применялись только в сражении на уничтожение. В мощных швейцарских колоннах он, подобно гуманистам, видел возрождение греческой и римской фаланги».
Стратегия и тактика, как считается сейчас, бурно развивалась в эпоху античности (разделение на рода войск, внезапное вторжение, осада и защита крепостей, морская блокада, заманивание, контрнаступление), но в Средние века, разумеется, все это было забыто, военное искусство находилось «в состоянии упадка», пока вновь не начало своего развития. И в большинстве своем это традиционное мнение сложилось под влиянием мифов и толкований, подверстанных к традиционной же, скалигеровской хронологии. Такая история противоречит и законам эволюции, и простому здравому смыслу.
Историки видят, что в творениях Макиавелли принципы стратегии сокрушения (уничтожения) и стратегии измора (истощения) изложены параллельно, но не согласованно. Да мы и сами находим у него сплошные «перемешивания» традиционных эпох и стратегий; римляне соседствуют с французами, греки — со швейцарцами. Он рассказывает об опыте войн римских императоров, перечисляя их десятками, но нет в его книге византийских императоров Комниных, Ласкарисов, Палеологов, ведших свои войны едва ли не на глазах самого Макиавелли.
Так давайте же вспомним о Византийской (Ромейской, Римской) империи со столицей в Константинополе! Что означает название города? Латинское слово Константин — «крепкий, сильный, постоянный». То же самое означает и слово рим. Посмотрим Греческо-русский словарь А. Д. Вейсмана:
Рωμη — город Рим.
ρωμη — сила, крепость (как телесная, так и духовная); сила военная; сила политическая, могущество.
Яр. Кеслер вспоминает по этому поводу христианскую молитву: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный…» — второе по-гречески и будет «Святой Рим», то есть — Айо, ромалэ!
В истории средневековой Византии легко найти и традиционную Древнюю Грецию, и, со сдвигом во времени (см. «римскую» волну синусоиды) — Древний Рим. В культурном, научном, экономическом, идеологическом и военном отношении Римская империя с центром в Константинополе развивалась с опережением по сравнению со своей западноевропейской окраиной. То, что уже БЫЛО в Византии XI–XIII веков, в Европе взялись «возрождать», начиная с XIV века. Затем стараниями хронологов эта история попала в «древность», причем и в «греческую», и, с изрядным перекосом в миф, в «римскую».
Стратегия Византии, реального Рима — защита своих границ через ведение войны на чужой территории. Такова была военная доктрина, в соответствии с которой войска императора оказывались на территории соседей. А стратегия мифического «Рима» — выйти за пределы своих границ, чтобы захватить весь мир. Зачем? Да и как это можно сделать практически? Всем миром нельзя управлять из одного центра, и нельзя получить с него доход. Чтобы обеспечить подобную подчиненность, следует, потратив немыслимые деньги, всех римлян до одного отослать в иностранные гарнизоны. Однако опыт показывает, что если более 10 % населения отвлечь от хозяйства, — экономика рухнет, и станут невозможными вообще никакие походы.
В книге «Военная организация Византийской империи» В. Кучма впрямую сопоставляет стратегии Древней Греции, Рима и средневековой Византии:
«Самыми консервативными на протяжении всей истории военной организации Греции, Рима и Византии являлись принципы полиоркетики (военно-инженерного дела, — Авт.) и лагерного устройства; наибольшей динамичностью обладала тактика, связанная непосредственно с самым подвижным, переменчивым, подверженным максимальному воздействию извне комплексом, каким являлась материально-техническая база армии (прежде всего, элементы вооружения и снаряжения)».
Стратегия войны выстраивается от конкретного экономического строя. У Византии была оборонная стратегия, чтобы удержать границы. На протяжении всей имперской истории можно проследить замену военного удержания идеологическим и культурным: это мы и видим в так называемой эллинизации Востока. Но столь удачно эллинизированный Восток получил, таким образом, механизм собственного научно-технического развития. Противостояние перешло в религиозную сферу, и в результате от империи отпали арабские, а затем и западноевропейские земли. В ходе этих событий в Византии зародилась дипломатия, как средство невоенного взаимодействия с арабскими странами и Европой.
