Стряпчий Иван Биркин действовал так, как приговорили в Нижнем Новгороде, надеясь на поддержку решения о сборе ратных сил. Но получилось по-другому. Известие о нижегородском посольстве «о совете и о помочи Московского государства» вошло в «Новый летописец». Его автор рассказывал, что Биркин и Шульгин вместо поддержки земского движения вступили в «недобрый совет». В летописи прозвучали прямые обвинения в адрес Никанора Шульгина, радовавшегося, что «Москва за Литвой», а «ему же хотящу в Казани властвовати». В состав нижегородского посольства в Казань, по свидетельству «Нового летописца», входили также духовные «власти». Именно они, возвратившись в Нижний, рассказали, что Шульгин и Биркин затеяли какую-то свою игру и что в ближайшее время ожидать прибытия казанской рати бесполезно[609]. Конечно, летописец напрасно обвинял Никанора Шульгина в симпатиях «Литве»: Шульгин служил не королю или королевичу, а себе самому.
В подмосковном ополчении сразу же узнали о наметившемся союзе Нижнего Новгорода и Казани, но истолковали его по-своему. Возникло подозрение, что в «бездельных» грамотах, которыми обменивались между собой поволжские города, обсуждался «царский выбор». Руководители нижегородского ополчения отнеслись к этим слухам серьезно и попытались немедленно пресечь их, организовав розыск в конце декабря 1611 года[610]. Забеспокоился и Никанор Шульгин. Выяснилось, что заподозренные в передаче «смутных» слов курмышане Борис Синцов и Данила Кобылин говорили в Нижнем, будто в Казани чинятся препятствия сбору татар, чувашей и черемисы для похода на «земскую службу». Поэтому казанские дьяки Никанор Шульгин и Степан Дичков в грамоте в Курмыш 9 февраля 1612 года сочли необходимым написать, что они, напротив, предлагают этим отрядам идти в Нижний Новгород «наперед» казанской рати[611]. Курмыш располагался много ближе к Нижнему Новгороду, чем к Казани, и сам факт такого «разрешения» от казанских дьяков был показателен.
Никанор Шульгин решил вмешаться в дело со сбором отрядов земских сил еще по одной причине. Он узнал, что в Курмыш обратились с просьбой о помощи арзамасские воеводы, последовательно подчинявшиеся подмосковным властям. Действия каких-либо соседних городов в поддержку «бояр Московского государства» князя Дмитрия Трубецкого и Ивана Заруцкого были невыгодны Никанору Шульгину, представившему дело так, что Арзамас находится в «воровстве». Там якобы случился переворот, в результате которого власть захватили стрельцы: «в Арзамасе стрельцы заворовали, дворян и детей боярских и жилецких всяких людей… побивают и вешают… и ворихе Маринке и ее Маринкину сыну хотели крест целовати». Ничего особенного в Арзамасе, кроме смены воевод, в то время не происходило. Вероятно, в своих оценках Никанор Шульгин ссылался на слова устраненного от власти прежнего арзамасского воеводы Ивана Биркина (вопрос о присяге Марине Мнишек или ее сыну обсуждался именно в августе 1611 года, когда Биркин лишился воеводства). Шульгин просто запугивал жителей Курмыша возможными потрясениями. Показательно, что симпатии казанского дьяка были явно не на стороне «низов».
Обращение из Казани в Курмыш понадобилось еще и для того, чтобы дьяк Никанор Шульгин мог снова продемонстрировать свою силу. Казанская грамота заключалась прямой угрозой курмышскому воеводе Смирному Елагину: «А буде ты, Смирной, учнешь вперед так делати, ратных людей собрав, в Нижней не пошлешь и с Казанским государством учнешь рознь чинити (выделено мной. — В. К.) — и мы, не ходя в Нижней, со всеми ратными людьми придем под Курмыш и тебя Смирнова взяв, отошлем в Казань иль в Нижней Новгород»[612]. Эта история ярко свидетельствует о том, в какой непростой обстановке создавалось нижегородское ополчение. Она подтверждает, что Казань в тот момент оставалась основным союзником нижегородцев. Однако Никанор Шульгин отнюдь не преследовал земские интересы, а стремился к сохранению контроля над Казанской землей.
В итоге Минин и Пожарский выступили из Нижнего Новгорода самостоятельно, хотя и продолжая надеяться на то, что в будущем их ополчение пополнится ратными людьми из «понизовых» городов. Действительно, казанцы не остались в стороне и прислали ратных людей во главе с Иваном Биркиным в Ярославль весной 1612 года. Но прежний второй воевода «Приказа ополченских дел» не зря несколько месяцев пробыл в Казани. Он, видимо, многому научился у дьяка Никанора Шульгина (а может, даже и договорился с ним заранее). Едва приехав в Ярославль, где, конечно, очень ждали казанское войско, Биркин вступил в борьбу за власть в ополчении. Автор «Нового летописца» обвинил его в том, что он еще на дороге «многую пакость делал городам и уездам», а едва приехав в Ярославль, «многую смуту содеяша: хотяху быти в началниках». Претензии эти означали его участие в управлении делами земского ополчения и распределении собранной им казны. Однако Иван Биркин упустил момент, слишком положившись на свои заслуги при начале земского движения в Нижнем Новгороде. Для «Совета всея земли», созданного в Ярославле, его прежнее значение второго воеводы в ополчении уже стало забываться. В новой временной столице земских сил вполне проявилась организаторская роль князя Дмитрия Пожарского, пользовавшегося поддержкой собиравшихся в Ярославле бояр и членов Государева двора.
Столкновение по поводу претензий воеводы казанской рати Ивана Биркина оказалось серьезным, могло дойти и до раскола ополчения: «едва меж себя бою не сотвориша». Биркина поддержали смоленские дворяне и дети боярские, помнившие, как он помогал исполнить распоряжение воевод Первого ополчения об испомещении смольнян в Арзамасе и затем, вместе с князем Дмитрием Пожарским, встречал их в Нижнем Новгороде. Однако этой поддержки Биркину оказалось недостаточно; не получив желаемой воеводской должности, он скомандовал пришедшим казанцам возвращаться обратно[613]. И в этом решении видна «рука» казанского дьяка Никанора Шульгина, которому тоже важно было добиться того, чтобы казанцы и в Ярославле были на первых ролях. Не случайно автор «Нового летописца» считал, что, уйдя из Ярославля, казанцы действовали «по приказу Никонора Шулгина». Служить в ополчении осталось совсем немного казанцев вместе с головой Лукьяном Мясным (под его началом числились 20 служилых князей и мурз и 30 дворян) и стрелецким головой Постником Нееловым с сотней стрельцов. Оба они, несмотря на участие в освобождении Москвы, стали впоследствии жертвами мести со стороны Никанора Шульгина. Как сказано в летописи, «многие беды и напасти от Никонора претерпеша», который их «едва в тюрме не умориша»[614]. Безусловно, то была расплата за их ослушание в Ярославле.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
