— Когда уезжаешь?
— Послезавтра, — сказал Коротков. — Начальство дало день на сборы и проводы. Проводы сегодня вечером. У тебя встреч с осведомителями нет? Тогда в семь часов в столовой парфюмерной фабрики.
Он встал и неторопливо направился на выход. Бабуш проводил его взглядом и снова уткнулся в бумаги. На Короткова он не злился — с чего бы. Просто не принимал он жизненной позиции этого, несомненно, очень способного человека, который всю жизнь свою построил так, чтобы не попасть в неприятности. Коротков был уникумом. Он пережил тяжелые годы становления органов после гражданской войны, дрался с басмачами и бандформированиями в Средней Азии и Закавказье, пережил благополучно время первых чекистских процессов, проведенных наркомом Ежовым, сумел уцелеть во времена Берии, который так жестко искоренял ежовщину, что мало кто из старых кадров сумел уцелеть, а тем более остаться в должности. Да и война с немцами была тяжелым периодом в деятельности органов. Не распознал своевременно врага, значит, сам являлся двурушником и пособником. Способность Короткова уцелеть в самых разнообразных передрягах удивляла Александра. Грешным делом Бабуш даже подумал однажды, что именно таким должен быть шпион, работающий на противника в органах внутренних дел. Но думать о Короткове как о шпионе было глупо. Два ордена Красного Знамени и орден Красной Звезды говорили сами за себя, и получены они были отнюдь не за организацию процессов или выявление активных троцкистов в пролетарской среде. Нет, Бабуш продолжал испытывать к Короткову странное уважение. Как к специалисту. Как человек Коротков его уже не интересовал. Правила тайных боев были жесткими, и выиграть можно было лишь не жалея себя самого, поэтому трусливая осторожность Короткова Бабушу претила. Привыкнув на фронте рисковать, не задумываясь о собственной жизни, Бабуш перенес свое отношение к делу и попав в органы государственной безопасности.
Все это — может, немного сумбурно, — Бабуш под воздействием выпитого на проводах и высказал Короткову. Майор цепко и внимательно оглядел его, неторопливо достал из кармана бриджей коробку «Москвы», размял папиросу, неспешно прикурил ее и с легким сожалением сказал:
— Щенок ты еще, Сашок. Но не то обидно, что щенок, обидно, что со своей горячностью ты настоящим сторожевым псом стать не сумеешь.
Помолчал немного и, не глядя на Бабуша, сказал:
— Думаешь, перед войной никто ничего не понимал, когда процессы всякие пошли? Понимали, дружок, хорошо все понимали. Мясорубку главное запустить, дальше она всех перемелет. Был у меня дружок перед войной. Игорек Кедров. Тридцать лет, член ВКП(б)… Папа его в гражданскую в НКВД работал, членом коллегии был. Игорек горячим был. Вроде тебя. Вот и начал он вместе с товарищем своим Голубевым в разные инстанции о беззакониях писать. Ну и дописались, конечно. В тридцать девятом их обоих арестовали, а в январе сорокового к стенке поставили. Папу принципиального лейтенантика тоже арестовали.
Ему не помогло даже, что суд его оправдал. В сорок первом его в тюрьме безо всякого приговора расстреляли. А я вовремя на Украину перевелся. Вот и уцелел. — С отвращением осмотрев папиросу, Коротков с силой швырнул ее в кусты перед входом в столовую. — Понимаешь, Сашок, я ведь всегда считал, что риск должен оправданным быть. Ты, понятное дело, у тебя от одного только подозрения о тайне ноздри, как у ищейки, шевелиться начинают. А я другое вижу. Опасная это тайна. Одно только знание о том, что такая тайна существует, человеку боком вылезти может. А уж если он к ней причастен каким боком будет… Трудно уцелеть, Сашок, когда на тебя государство навалится, когда тебя в мелкую муку молоть станут.
— Да с чего ты это взял? — с досадой сказал Александр. — Я тебя очень уважал, Никодим Николаевич…
— А теперь, значит, не уважаешь? — криво усмехнулся Коротков.
— А теперь просто не знаю, как к тебе относиться, — упрямо закончил Бабуш. — Я так понимаю, что все тайны для жизни опасны, но ведь лезть-то надо. Может, это такая штука, что она жизнь всего мира перевернет! Ты только прикинь, если они и в самом деле с других планет? А там обязательно коммунизм уже, это ж сколькому они нас научат! Да само понятие, что они существуют, оно ведь тоже человеческое сознание перевернет, людей от поповщины разной оторвет, от религий ненужных. Да только из-за этого рисковать надо!
Ну, рискуй, рискуй, — с непонятной и оттого неприятной ухмылкой отозвался майор. — Я же говорю, щенок ты еще пока. Полный хвост любопытства. А того ты не подумал, что это могут быть враги? Их, конечно, уничтожат, не захочет родное правительство пугать население новой войной! Такое пережили, что и пережить, казалось бы, нельзя. А тут возможный агрессор с неба. Молчать наши отцы-командиры будут и постараются все в тайне сохранить. А коли так, то мы с тобой опасными свидетелями станем. От таких свидетелей лучше избавиться, сам понимаешь, подписка о неразглашении не кляп, к сожалению. А если там коммунизм, то наши родимые отцы нации тем более не допустят их общения с населением. И именно потому, что строим мы пока черт знает что, только не социализм. Ты понимаешь, Сашок, Достоевский был прав: всеобщее счастье построить невозможно, если в основании будет хоть одна слезинка невинного ребенка. А мы ведь за эти годы не слезы, мы кровь пролили. Ты сам прикинь, сколько ее было. Да как же тогда с нашей историей коммунаров инопланетных знакомить! Вот и получается, что в этом случае никаких торжественных встреч инопланетянам никто устраивать не будет. А раз так, то и в этом случае мы с тобой, Сашок, нежелательные свидетели. И опасные к тому же!
Помолчал, глядя перед собой, вновь достал из коробки папиросу, привычно смял мундштук в двух местах и ловко прикурил от зажигалки из винтовочного патрона.
— А религия… Ну что религия, Сашок? Христовы заповеди не так уж и плохи. Если бы люди их придерживались, коммунизм не коммунизм, а счастья человеческого в мире больше бы было.
Вот этот разговор с уехавшим в Среднюю Азию майором Коротковым и вспоминал оперуполномоченный Бабуш, пока машины тряслись по мерзлому грунту к Верхнему Тагилу. Волос был очень говорлив, но все слова его были некстати, да и чего хорошего он мог сказать, этот немецкий прихвостень, который поминутно жаловался, что У него руки от холодных наручников мерзнут?
— Посиди спокойно, — сказал ему Бабуш. — У тебя руки не от наручников мерзнут, от крови они у тебя мерзнут.
Моралисты, — сказал Волос беззлобно. — Поглядел бы я на вас в оккупации! Небось в партизанский отряд подался бы? А, старшой? Или в подполье — листовки клеить на улицах да полицейских стрелять. А между прочим, полицейские еще и порядок на улицах поддерживали, от грабителей людей защищали. Я сам таких человек пять шлепнул, старшой. Не люблю козлов.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
