Должно быть, я уже запаздывала, наверняка все остальные ученики из округи уже приступили к сдаче экзамена, да и учительница настойчиво советовала нам явиться вовремя, у меня уже не было времени возвращаться в виноградник за корзиной, яблоками Сен-Жан и рабочими инструментами. Хоть бы они меня немного подождали, подумала я. А потом уж перестала и думать, потому что из носа, из клюва индюшки сочилась кровь, капая на мое платье. Мне пришлось остановиться, вытереть голову индюшки сорванной на обочине травой, промокнуть листьями кровь на платье, из-за чего на нем образовалось еще более отвратительное черноватое пятно. Я скинула и мои выходные туфли, кое-как почистила их прутом, и ноги, и руки, и лицо, но это не улучшило мой вид, и все вдруг показалось мне так ужасно, что я утратила интерес к чему бы то ни было и позволила себе не спеша нарвать голубые ягоды ириса, забравшись в сад самой большой змеюки в деревне, так надо было — чтоб знала и она.
Затем наконец я во весь опор пересекла деревню, грязная и измызганная, с мертвой индюшкой под мышкой, с ягодами ириса в руке, даже не глядя на всех этих неподвижно застывших на тротуаре женщин. У дверей школы я почувствовала, что все мне стало безразлично. Даже не постучав, я вошла в класс, где шел экзамен. Все ученики из округи, работавшие в тишине, разом повернулись и, как будто сговорившись, застыли, рассматривая меня, а учителя, учительницы и инспектор рывком вскочили со своих стульев. Мне тут же захотелось все бросить на пол: мертвую индюшку, уже увядшие ягоды ириса, и расплакаться, я люблю плакать, и потом, все и в самом деле было ужасно, но вдруг все ученики разразились безумным смехом, а я, я тоже попробовала засмеяться, но тут передо мной с совершенно непреклонным видом возникла учительница, она вытолкала меня из класса и закрыла дверь.
— Так вот в какое время ты явилась и вдобавок ко всему в таком виде?
Она медленно оглядела меня всю, даже лицо, и затем влепила мне звонкую пощечину, так спокойно.
— Ты еще большая дуреха, чем казалось, — сказала она.
— Это все из-за индюшки, — сказала я, чтобы объяснить. — Я принесла ее вам, но она убежала из-за яблок и из-за индюшат Пейо, и он стукнул ее палкой по голове, и теперь она мертвая, а я… нужно, чтобы я получила аттестат, сказала моя мать.
Моя учительница как будто одеревенела.
— Аттестат? — сказала она. — Но экзамен начался уже больше часа назад!
— Это ничего, — сказала я. — Я могу все-таки попробовать, быть может, я догоню других.
— Ну нет, — сказала она, — кто запоздал, тот не допускается.
— Значит, — спросила я, — я уже не могу войти?
— Нет, — сказала она, — слишком поздно. Тем хуже для тебя. Хуже всего то, что ты могла бы получить аттестат.
Я еще выждала некоторое время, чтобы увидеть, не переменит ли она мнение и не позволит ли мне войти. Но она только сказала, показав на индюшку:
— Я пока отнесу ее в другой класс.
Я посмотрела ей прямо в глаза и, мысленно все взвесив, подумала: не может же она влепить мне пощечину, выгнать меня с экзамена и в довершение всего взять у меня мою индюшку. И тогда, ничего не сказав, я повернулась к ней спиной и ушла с индюшкой под мышкой и пучком цветов в руке.
Целый день я бродила по деревне. Стояла такая прекрасная погода, а я в самом деле не торопилась. Я прошла по обочине дороги, чтобы увидеть, не заготовила ли эта грязнуля Сюзетта клубнику для моего торта. Но нет. Вот она-то точно способна получить аттестат, такая врушка, как она. Но мне и правда все равно, вот сын поляка, у него аттестата нет.
К вечеру я вернулась за корзиной и за яблоками и направилась домой. Проходя мимо изгороди у старого колодца, я остановилась, чтобы посмотреть на его темную воду и дохлых слизняков, так я глядела некоторое время и потом бросила в воду старые увядшие цветы и убитую индюшку. Это ведь еще и из-за нее так я и не получила свой аттестат.
Inès Cagnati «La petite dinde»
© BFB/Paris-Match, 1982
© И. Сабова (перевод), 1990
Бернар Клавель
БОБИ
Цезарина Бобийо живет на уединенной ферме у подножия Ризу, неподалеку от озера Мертвых. Ближайшая деревня называется Бельфонтен. Цезарина отправляется туда раз в неделю, чтобы купить себе хлеба у Луизоны. Ей она оставляет список продуктов, которые Рене, — это муж Луизоны, он служит на таможне, — привозит ей из Мореза. Уже больше четырех лет, как она живет одна, и ничего, оказалось, можно привыкнуть. Лапша, маниока, одна-две плитки шоколада, килограмм муки два раза в год да еще время от времени кулек апельсинов и пакетик инжира. Это лакомство, его она растягивает надолго. Масло и сыр она берет прямо на сыроварне, куда относит молоко.
Она спускается в Морез только один раз в год, на осеннюю ярмарку. Покупает там сабо и какие-то хозяйственные мелочи. Добирается она пешком меньше чем за два часа, но на обратном пути всегда находится добрая душа, чтобы подвезти ее на машине.
Автомобиль немного пугает ее, но все-таки она получает от езды удовольствие.
Морез для нее — край света. Никогда в жизни она не забиралась дальше. Правда, пока был жив муж и у них имелись лошадь и машина, летом они иногда перебирались через Ризу, чтобы навестить одного из кузенов в Буа д’Амон, на берегу Орб.
Не считая этих путешествий, она даже не помнит, чтобы хоть раз выбиралась дальше Лукового ущелья. Если скотина на тебе одной, не очень-то отойдешь от хлева.
Когда муж умер, их семнадцатилетний сын сказал ей:
— Да распродала бы ты все это. Уехали бы в город. Там и платят лучше и нет всей этой скукотищи.
Она смерила сопляка мрачным взглядом и бросила:
— Коли тебе так скучно, ты не на привязи. Можешь сматываться. Что касается заработка, через пару месяцев мы посмотрим. Если разбогатеешь, приходи рассказать.
Задетый за живое, мальчишка, характером точь-в-точь, как у матери, собрал манатки и уехал назавтра же, с почтовой машиной.
У Цезарины было тяжело на душе, но она замкнулась в своей гордыне. Унижаться перед этим бездельником, чтобы удержать его? Уж лучше подохнуть от тоски в одиночестве. Все распродать? Еще чего! Очень современная идея. Ничего, скоро увидим, как заговорит о городе этот недоросль, никогда не притрагивавшийся ни
