— Разве рабочие продолжают иметь с ним дело? — спрашиваю.
— А как же. У него на квартире, то есть не у него, а на другой, часто происходят собеседования. И теперь принимаются записи.
— Какие записи? на что?
Старик рассказал, что Гапон принимает записи, чтобы всем скопом идти к Царю, просить у него защиты.
— И вы пойдете?
— А как же! Батька говорит, что идти нужно, и комитет приказал.
— Смотрите, чтобы чего-нибудь не вышло. Сами знаете, какое время. По головке за это не погладят!
— Ничего худого выйти не может. Идем по вызову самого Царя. Хочет узнать о наших нуждах.
— Вас обманывают. А если против Царя что-нибудь замышляют?
— Это никак быть не может. Батюшка со всех клятву берет, что ни ножей, ни оружия с собой не возьмут. Приказал всем надеть праздничное платье: к самому, мол, Царю идете в гости.
«Кровавое воскресенье»
9 января 1905 года, чуть свет, директор опять телефонировал, прося сейчас приехать. Я отправился. Но, проехав через Николаевский мост, вернулся. Там стоял наряд войск. Полицейский офицер мне заявил, что на Васильевский остров ехать можно, но обратно не разрешит. Обратно через Неву никого пропускать не приказано. У Академии стояли стройными рядами рабочие, все прибывая. Сколько я мог заметить, они были одеты в праздничное платье. Я вернулся через Дворцовую площадь. Там стояли войска. Знакомый офицер мне передал, что людям розданы боевые патроны.
— На что? рабочие настроены вполне миролюбиво. Я уверен, что Государь к ним выйдет.
Офицер удивился:
— Разве вы не знаете, что Государя в городе нет? Он выехал.
— Выехал из города? Быть не может!
— Я знаю наверняка.
— Когда выехал?
— Этого я не знаю. Кто говорит — вчера, кто — раньше.
Раньше? И я вспомнил печальную, возмутительную картину. Неужто это и был его отъезд?! Я находился у антиквара Смирнова, на Вознесенском, как раз против Александровского рынка. Дело было к вечеру. Рынок уже закрывали, толпа выходила из рядов. Вдруг мы услыхали хохот, пискливое «ура» мальчишек. Какая-то карета не рысью, а сумасшедшим карьером, как мчатся только пожарные, во все лопатки улепетывала по направлению к вокзалам. В ней сидел Государь. Прохожие смеялись, мальчишки свистали, гикали:
— Ату его!
Седой отставной солдат, с двумя Георгиями на груди, печально покачал головой:
— До чего дожили! Сам помазанник Божий!
Дальнейший ход событий злополучного 9 января известен. Многочисленная толпа рабочих стройными рядами, с пением «Спаси Господи люди Твоя», двинулась по набережной к площади Зимнего дворца. Впереди, с крестом в руках, шел священник Гапон, несли образа и царский портрет. Дойдя до дворца, толпа стала. Полиция отдала приказ разойтись. Толпа не трогалась. Троекратное предупреждение — и начался расстрел.
Сколько было убитых и раненых, узнать не удалось. Официально называли десятки, в городе говорили о тысяче. Утверждали, что из высших властей никто даже не счел нужным показаться на площади. Всем руководил какой-то мелкий полицейский чин.
Предстояла ли необходимость прибегать к столь беспощадным мерам? Выяснить это мне не удалось. Большинство свидетелей на этот вопрос отвечало отрицательно. Я расспрашивал об этом, между прочим, двух моих друзей, которым обоим безусловно можно было верить. Оба были военные, серьезные генералы, одних и тех же убеждений, люди опытные, видавшие виды на своем веку, и я им доверял. Оба видели происходившее одновременно из одного и того же окна Главного штаба, следовательно, видели идентично одно и то же, а между тем оценка событий была радикально противоположна.
— Была ли необходимость открыть огонь? — спросил я.
— Безусловно, — сказал один, — а то толпа смела бы войско.
— Ни малейшей, — сказал другой.
Разберитесь после этого в удельном весе свидетельских показаний.
Мнения о намерениях рабочих и причинах этой демонстрации — тоже различны.
Одни утверждали, что все было провоцировано полицией. Другие — что рабочие хотели овладеть дворцом и что их миролюбие было лишь маскою. Обе версии голословны.
Одно мне кажется несомненным: выйди Государь на балкон, выслушай он так или иначе народ, ничего бы не было, разве то, что Царь стал бы более популярен, чем был. Но, как оказалось, во все свое царствование благоприятными обстоятельствами он пользоваться не умел. Как окреп престиж его прадеда, Николая I, после его появления во время холерного бунта на Сенной площади 68*! Но Царь был только Николай Второй, а не второй Николай.
«Долой самодержавие!»
При таких печальных событиях начался 1905 год. Расстрел на Дворцовой площади еще более отдалил народ от Царя. До этих пор с ним все меньше и меньше считались — теперь его уже начали не уважать. «Не только править не умеет, но и своего народа боится», — говорили во всеуслышание.
Вскоре после гапоновского происшествия как-то вечером, идя по Мойке, я встретил группу пьяных матросов. Обнявшись, они шествовали по панели, выделывая зигзаги, вопя во все горло одно и то же. Городовой, добродушно усмехаясь, смотрел на них.
— Что это они кричат? — спросил я.
— Да все те же модные слова.
— Какие такие модные слова?
— Да все то же: «Долой самодержавие!»
На улице эти модные слова я слышал впервые.
ГЛАВА 6 1905-1917
«Утешительно». — Деревня восстает. — Решительная княгиня. — Усмирение. — Всеобщая забастовка. — Две революции. — «Свобода-с». — «Руки вверх». — Дума. — Русский народ. — Затишье после бури и продолжение распада. — Царь. — Столыпин. — Франция в начале войны. — Атака у Каушена. — Россия в начале Первой мировой войны. — Смерть сына Николая. — Война продолжается. — Нонсенс. — Новые тревоги. — Стадо без пастуха. — Автореволюция. — Лидеры. — Фараон. — Преследование офицеров. — «Бой роковой»- Императорская гвардия. — Отречение.
«Утешительно»
Жизнь в Петербурге продолжала течь обычным порядком. О событиях на Дворцовой площади уже не говорили; рассказы и легенды о Гапоне умолкли. Война тоже не особенно волновала, — там ничего нового не происходило. После Мукдена все как-то затихло. Интересовались вопросом, скоро ли дойдет эскадра Рожественского 1*. Эта эскадра состояла из разной рухляди, но ведь «Бог не выдаст, свинья не съест» 2*.
К тому же число людей, которые держались мнения — «чем хуже, тем лучше», росло. Становилось ясным, что так продолжаться все равно не может. Надеялись, что, быть может, поражение отрезвит, заставит правительство выйти из своей летаргии, заняться не одним сохранением в неприкосновенности самодержавия, но и нуждами народа, приступить к неотложным реформам. Проигранная война, конечно, тяжелый удар для самолюбия, но почти всегда действует благотворно.
