Окна были отворены, и веселые возгласы в палатках сливались с голосами в столовой. Гостям утешительно было знать, что и бедные люди веселятся.
— Воображаю, как их удивляет шампанское, — сказала хорошенькая мисс Стальмен своему кавалеру.
— Они, вероятно, опасаются, что оно вспыхнет, как порох и взорвет их.
— Не знаю, — отвечал джентльмен, — но мне кажется, что они даже не поймут, что это шампанское. Они примут его за пиво высшего сорта.
Было уже около трех часов, когда Редмайн предъявил свой билет у южного входа, оберегаемого в этот цепь полицейским из Танбриджа, и получил в обмен другой билет для входа в палатку.
— Советую вам поспешить, сэр, — сказал полицейский дружеским тоном. — Обед для арендаторов назначен ровно в три.
— Я не намерен обедать, — отвечал Редмайн. — Я пришел только посмотреть.
— Не намерены обедать, мистер Редмайн! — воскликнул полицейский, знавший в лицо владельца Брайервуда. — Обед будет такой, лучше которого и вообразить нельзя. Надеюсь, что вы не будете так неблагоразумны.
Редмайн молча кивнул ему головой и пошел дальше. Он думал только побродить около толпы, не принимая никакого участия в увеселениях, но лишь только показался он на лужайке, как заботливый полковник, указывавший арендаторам их места, выхватил у него из рук его розовый билет и поспешно взглянул номер.
— № 53! — воскликнул полковник. — У нас все места нумерованы. Не хотите ли последовать за этими господами в палатку. Там распорядители укажут вам место. Идите, сэр, идите.
Редмайн пошел без возражений туда, куда вела его судьба, и сел на стул между двумя незнакомыми лицами, оживленными видом «ростбифа старой Англии».
Обед арендаторов мало чем отличался от обеда поселян. Мясо было приготовлено более утонченным образом, такие вульгарные блюда, как гуси и поросята, не имели места на этом столе. Для женского пола были приготовлены пирожки, сливки, бланманже, пирамиды винограда и фруктов. Но гул голосов был так же громок, как и на обеде поселян, и шутки, хотя более остроумные, были проникнуты тою же сельскою свободой.
Ричард Редмайн в последнее время более пил, чем ел. Он едва отведал ростбифа и паштета, но зато выпил немалое количество шампанского, к которому привык в Австралии, где счастливому золотоискателю приходится часто угощать своих товарищей. Он сидел молча, среди говора и смеха, пил и думал о своих невзгодах.
Присутствие Джона Ворта, сидевшего на конце стола, против полковника Давенанта, пробудило в нем самые тяжелые воспоминания. Он не говорил с управляющим после своего достопамятного свидания с ним в его конторе.
«Джон Ворт знает его, — сказал он себе. — Он ввел его в мой дом. Если бы Джон Ворт не сделал этого, моя дочь была бы и теперь со мной».
Эту горькую мысль не было даже возможности залить шампанским. Редмайн продолжал пить, но вино вместо того чтобы веселить его, усиливало его тоску.
Тосты долго не начинались. Сэр Френсис должен был сам положить начало этой церемонии. Было уже около полвины четвертого, когда у входа в палатку произошло движение, за столом раздался общий шепот, и многие из гостей встали.
Ричард Редмайн, не принадлежавший к числу арендаторов, для которых владетель Клеведона был солнцем, распространявшим свет и теплоту, поднял глаза с полнейшим равнодушием, и увидел высокого, стройного молодого человека, который шел медленно по палатке, останавливаясь, чтобы поговорить с одним, чтобы пожать руку другому, и у которого было для всех приветливое слово.
Увидев этого человека, Редмайн остался неподвижно на своем месте, и продолжал смотреть на него, едва переводя дух от волнения. Не это ли лицо слилось в его воображении с чувством беспредельной ненависти к обольстителю его дочери, не этого ли человека видел он часто во сне и уже почти утратил надежду увидеть наяву? Да, это он, это оригинал портрета, который он нашел в медальоне своей дочери. Медальон был в этот день с ним.
«Так вот кто этот человек, — сказал он себе наконец, едва переводя дух. Убийцей Грации был сэр Френсис Клеведон». Лишь только это внезапное предположение пришло ему в голову, как он начал удивляться, что оно не пришло раньше, что он давно не догадался, что человек, приехавший в Брайервуд по рекомендации Джона Ворта, человек, имевший свободный вход в Клеведон и которому Джон Ворт угождал во всех отношениях, был никто иной, как сэр Френсис Клеведон. Он вспомнил свое бурное свидание с Джоном Вортом и старание Джона Ворта защитить виновного.
Да, это он. Герой дня, пред которым преклоняются все его окружающие, был убийцей Грации.
Дикая жажда мщения, овладевшая Редмайном при этом открытии, была беспредельна. Уже несколько лет все его помышления и желания были устремлены к одной цели. Его религиозные чувства, каковы бы они ни были в молодости, — а молодые люди, воспитанные так, как он был воспитан, большею частью религиозны, — были заглушены его долгим страданием. Пребывание в Австралии произвело также дурное влияние на его характер, усилив его природную смелость. Он неспособен был теперь остановиться пред каким-нибудь отчаянным поступком из опасения последствий. Он рассуждал не лучше, чем стал бы рассуждать дикий на его месте. Отыскав своего мнимого врага, он обратил все свои помышления на то, как ему рассчитаться с ним.
Он сидел на своем месте и обдумывал этот вопрос, пока сэр Френсис обходил вокруг стола. Это был довольно трудный обход для баронета, ибо он должен был сказать что-нибудь приятное каждому из своих арендаторов. Его задушевным желанием было стать в их мнении выше, чем стоял его отец, быть для них чем-нибудь больше сборщика ренты. Он говорил с матерями, делал комплименты дочерям, рассуждал с отцами и сыновьями об урожае хлеба и хмеля и о наступавшем охотничьем сезоне. Какою толпой льстецов каялись Редмайну эти люди, старавшиеся засвидетельствовать свое искреннее почтение владельцу их жилищ, и каким лицемером сам владелец.
«Желал бы я знать, не намеревается ли он разбить сердце которой-нибудь из их дочерей», — думал он глядя на улыбавшихся матрон и на раскрасневшихся дочерей. Сэр Френсис, поравнявшись с ним, остановился на минуту, глядя на эту фигуру, оставшуюся неподвижною при его приближении, и пошел дальше. «Этот человек, вероятно, пьян», — подумал он.
Редмайн продолжал пить до конца обеда, и не промолвил ни одного слова. Сэр Френсис, дойдя до конца стола, остановился около места Джона Ворта, произнес небольшой шутливый спич, чтобы положись начало тостам, и ушел, предоставив продолжать полковнику, большому любителю подобного времяпрепровождения. С каким увлечением провозглашал он тосты, награждая субъекта, за которого пили всевозможными добродетелями. Этот почтенный, благородный, достойный английский фермер, которого они все знают и уважают, говорил он, и считают честью знать и не могут не уважать. Какие звучные эпитеты и взрывы чувства, какие отрывки стихов, более или менее уместных, но сопровождавшиеся неизменно громкими рукоплесканиями, изливались из уст доброго полковника, и как хлопали пробки шампанского и старого хереса!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
