меня почти ласково, но мы оба знаем, что ему тяжело меня видеть, как и мне — его, — Теперь здесь твой дом. Под моим крылом ты не будешь знать горя.
— Вы очень добры, Ваше Величество, — склоняю я перед ним голову, — счастлива быть здесь.
Это ложь. Мы оба отдали бы многое, чтобы все изменить, но это невозможно. Как невозможно вернуть тех, чьи первичные души вернулись в вечный круговорот жизни.
Жена Владыки и моя мама были близкими подругами. Два года прошло, с тех пор, как обе разбились во время полета, попав в невесть откуда взявшийся в наших горах ураган. Первичные души их отлетели сразу, а вечные… мама не так давно получила крылья, и ее вечная душа предпочла все забыть и вернуться к духам воздуха, а вот вечная душа ее подруги хранит память и не дает забыть о себе мужу. Поэтому Владыка с тех пор даже слышать не хочет о новом браке, хотя соратники и предлагали неоднократно.
Отец мой после смерти мамы медленно теряет разум. Такое иногда случается в нашем племени после потери второй половины. И, зная о том, в минуты прояснения он попросил Владыку взять меня под свою опеку.
Наш повелитель держит свое слово. Только для него я всегда буду лишним напоминанием о его потере.
Я моргнула, потом сделала глубокий вдох и провела мокрой рукой по лицу.
«Джалидея. Ну хоть что-то. Только почему я в этом видении такая маленькая? И что должно было произойти, чтобы процветающая горная страна превратилась вот в это?»
«Еще, пожалуйста, еще» — внутренний голос молил и требовал продолжения, и я снова опустилась вниз, разглядывая небесный купол сквозь толщу воды.
— Эй, Дейка!
Залихватский присвист заставил меня резко обернуться к окну. Разумеется, он сидит на подоконнике: единственный сын и огромная головная боль нашего правителя.
— Я у тебя пережду, пока они не утихомирятся, — извещает он меня и ловко спрыгивает на пол.
— А если придут сюда? — хмурюсь я для вида.
— Да ладно, я же знаю, что ты же меня не выдашь.
Самоуверенности ему не занимать… И он прав: конечно, не выдам. И совру, даже Владыке совру. Я ради него еще и не на то пойду. Я разглядываю того, кто для меня сейчас ближе всех на свете: высокий, тонкий, умопомрачительно красивый. Он похож на своего отца — те же черные, по плечи обрезанные волосы, те же смоляные брови — только легче, изящнее. Владыка похож на скалу, а Лик — на быстрый западный ветер — смешливый и безжалостный. Он старше меня на четыре года, и это целая пропасть. Я кажусь ему маленькой девчонкой, над которой можно вечно подсмеиваться. Он не воспринимает меня всерьез, но у нас есть кое-что общее — наши потери. И не смотря на вечные его подколки, в мире нет никого, кто бы понимал его лучше меня. Он это знает.
— Неужели Его Высочество Альвар Эрилик предпочтет переждать бурю, прячась в женских покоях? — Знал бы он, сколько самообладания мне сейчас нужно, чтобы изобразить на своем лице эту ехидную усмешку, еще больше бы возгордился.
— Детских покоях, ты хотела сказать? — хмыкает гордец, сверкая насмешливой улыбкой и, приблизившись, легонько стукает пальцем по кончику моего носа, — Ты еще ребенок, Дея. С женщинами я веду себя совершенно иначе.
Он вальяжно устраивается на моей кровати, заложив руки под голову. Мне ужасно хочется его стукнуть за эту довольную ухмылку, за то, что он, и вправду, видит во мне только ребенка. Но, с другой стороны, будь иначе, разве вел бы он себя со мной так естественно? Разве позволил бы видеть свою слабость и слезы, когда мы вдвоем оплакивали наших ушедших матерей?
— Что ты натворил в этот раз? — вздыхаю я.
— Ничего особенного, — качает он ногой, закинутой на ногу, — забрался в Святилище.
— Ты… что?
Я смотрю на него и глупо до невозможности хлопаю глазами. Святилище так высоко, на отвесной скале. Попасть туда могут только уже обретшие крылья или те, кого они принесут с собой. Но этому безумцу законы не писаны.
— Ты же мог сорваться! — сказать, что я в ужасе — это ничего не сказать. Меня прошибает холодный пот.
— Ой, даже не начинай свои причитания, — морщится Лик, — мне и отца за глаза хватает. Владыка. Я даже боюсь представить, что будет, когда он узнает.
— Зачем ты это сделал?
— Хотел посмотреть на лари и заранее выбрать себе самого быстрого. А может и крылья получить, не дожидаясь церемонии. Но этот замшелый валун, Верховный, меня засек, пришлось удирать даже ветра не понюхав…
Вода ласково омывала тело, лицо, нежно касалась глаз. Мне не хотелось выныривать, хотелось смотреть и смотреть дальше воспоминания Джалидеи. Любоваться на совсем юное, но такое родное лицо, узнавать его в каждом жесте, в каждой усмешке, в каждом слове. А главное — не думать… Совсем-совсем. Потому что те вопросы, которые зарождались в недрах моего сознания и предчувствия ответов на них причиняли ноющую, непрекращающуюся боль, от которой никуда не деться, не спрятаться. Она найдет меня, где бы я ни была, раздерет когтистой лапой грудь, вырвет сердце и разорвет его в клочья.
Как жжет…как нестерпимо жжет внутри… Не в силах больше терпеть, я поднялась на поверхность и вдохнула горный воздух с привкусом пепла.
Глава 26
Я тянула время: неспешно вылезла из купели, даже радуясь холодному, насквозь пробирающему ветру — он выдул из головы все мысли кроме одной — согреться. Немного подумав, я снова сменила ипостась и, опустив в купель искалеченное крыло, ждала, когда резкая боль сменится благословенной легкостью. Я очень старалась не рассуждать, не задаваться вопросами. Но, похоже, воспоминания Джалидеи были местной версией ящика Пандоры — его невозможно было приоткрыть и захлопнуть обратно. Я бездумно таращила свои круглые птичьи глаза, разглядывая причудливый узор из трещинок на дне купели, а сердце то замирало, то принималось так бешено стучать, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из горла.
— Сегодня ты перешел всяческие границы, Эрилик! — в голос Владыки звучат нарастающие раскаты грома. И гроза эта все ближе и ближе.
Я пробралась сюда тайком, устроилась на широком подоконнике, скрытом тяжелой портьерой, и теперь, не дыша, отодвинув бархатистую ткань, наблюдаю за разговором.
Разговаривает пока только Владыка. Его я вижу со спины, но тон голоса правителя не сулит ничего хорошего. Лик стоит напротив отца, нарочито развязно, смотрит исподлобья, ухмыляясь одним уголком рта.
— Сколько раз я просил тебя быть осмотрительнее, сколько предупреждал…
— Отец, я
