Мужчина впился глазами в лицо женщины, что-то прочел на нем, сделал мысленный оттиск и наложил его на пустыню и воздух над пустыней.
— Да, — проговорил он, наконец, — конечно же.
Уильям посмотрел на них, на пустыню, на Роберта: тот улыбнулся и кивнул.
Лица отца, матери, дочери, сына светились.
— О, — прошептала дочь, — неужели это правда?
Отец кивнул, озаренный видением, которое было на грани зримого и за гранью постижимого. И он сказал так, словно стоял один в огромном заповедном храме:
— Да. И клянусь… это прекрасно.
Уильям уже начал поднимать голову, но Роберт прошептал;
— Не спеши. Сейчас появится. Потерпи немного, не спеши, Уилл.
И тут Уильям сообразил, что надо сделать.
— Я… я стану вместе с детьми, — сказал он.
И он медленно прошел вперед и остановился за спиной мальчика и девочки. Так он долго стоял, точно между двумя жаркими огнями в студеный вечер, и они согрели его, и он боялся дышать и, наконец, медленно поднял глаза, осторожно направляя взгляд на вечернюю пустыню и воображаемый сумеречный город.
И в легком облаке летучей пыли, из которой ветер лепил смутные башни, шпили, минареты, он увидел мираж.
Он ощутил на шее, совсем рядом, дыхание Роберта, который шептал, словно разговаривая сам с собой:
Поистине… диковинное диво —Пещерный лед и солнца переливы…
И город явился.
Именно так умерла Рябушинская
And So Died Riabouchinska 1963 год
Переводчик: В. Задорожный
На ледяном цементе подвала лежал холодный труп мужчины. Здесь было так сыро, будто моросил невидимый дождь, а люди толпились, как жители прибрежной деревни возле мертвого тела, поутру выброшенного волнами на морской берег. Казалось, в этой подземной комнате сила тяжести превышала обычную: головы присутствующих, уголки их ртов и щеки властно клонило вниз. Руки висели плетями, словно к ним были привешены гири, а ноги будто приросли к цементу и двигать ими было так же трудно, как под водой.
Время от времени откуда-то приходил звук, но всем было не до него.
Однако невнятный звук повторялся снова и снова, пока присутствующие не обратили на него внимание, и тогда люди разом вскинули головы вверх и уставились на потолок. Почудилось, что они действительно на морском берегу и в небе тоскливо вскрикивает чайка, пронизывая своим голосом ноябрьский серый рассвет. Звук был печален, как крик птицы, нехотя отправляющейся на юг переждать ужасы зимы. Или как далекий шорох океанской волны, набегающей на берег и шуршащей по песку. Или как всхлип ветра внутри морской раковины.
Затем люди в подвале словно по команде перевели взгляд на стол, где стояла золотистая шкатулка длиной чуть побольше полуметра с надписью «РЯБУШИНСКАЯ». Теперь всем стало очевидно, что звук идет именно из-под крышки этого гробика. Присутствующие таращились на шкатулку. И только труп лежал равнодушно и не прислушивался к странному полувнятному тихому голоску.
— Выпустите меня, выпустите меня! Ах, пожалуйста, выпустите меня! — различили все.
Кончилось тем, что мистер Фабиан, чревовещатель, подошел к золотистой шкатулке, нагнулся над ней и сказал:
— Нет, Риа, тут у нас серьезное дело. Попозже. А теперь успокойся и помолчи. Будь славной девочкой.
Он прикрыл глаза и попробовал рассмеяться.
Однако голосок из-под полированной крышки спокойно возразил:
— Пожалуйста, не насмешничай. После того что случилось, ты должен быть со мной поласковее.
Детектив лейтенант Крович легонько дернул Фабиана за рукав:
— Если не возражаете, ваши фокусы с чревовещанием мы послушаем в другой раз. А покуда нам надо что-то решить с этим.
Он посмотрел на женщину, которая взяла раскладной стул и присела.
— Итак, вы миссис Фабиан, — сказал детектив. 3aтем перевел глаза на молодого человека, присевшего неподалеку от женщины. — А вы — мистер Дуглас, пресс-агент и менеджер мистера Фабиана, не так ли?
Молодой человек подтвердил:
— Да, я мистер Дуглас.
Крович еще раз взглянул на лицо мужчины на полу.
— Мистер и миссис Фабиан, мистер Дуглас, как я вас понял, вы утверждаете, что никто из вас не знает этого человека, убитого здесь прошлым вечером. И его фамилию — Окхэм — вы слышите впервые в жизни. Однако этот Окхэм незадолго до своей смерти сказал режиссеру, что oн знаком с Фабианом и намерен встретиться с ним в связи с жизненно важным делом.
Голосок в шкатулке опять что-то тихо забормотал.
Крович взорвался:
— Бросьте ваши чертовы штучки, Фабиан!
Из-под крышки донесся слабый смешок. Будто зазвенел колокольчик, прикрытый одеялом.
— Не обращайте на нее внимания, лейтенант, — сказал Фабиан.
— На нее? Вы хотите сказать, на вас! Ну-ка, прекратите свои глупости — вместе или раздельно, мне наплевать.
— Нам никогда не быть больше вместе, — произнес все тот же тихий женский голосок. — После того, что произошло вчера.
Крович раздраженно протянул руку:
— Дайте-ка мне ключ, Фабиан.
В полной тишине ключ щелкнул в крохотной замочной скважине, миниатюрные петельки скрипнули, и крышка открылась.
— Большое спасибо, — сказала Рябушинская.
Крович замер как громом пораженный, глядя вниз, на Рябушинскую. Он глазам своим не верил.
Белое личико куклы было вырезано не то из мрамора, не то из белейшей древесины — дерева такой белизны ему еще не доводилось видеть. Казалось, это личико вылеплено из снега. А тонкая шея, тоже белая, по изяществу была сравнима разве что с чашкой из тончайшего фарфора: солнце просвечивало через нее. Ручки были словно из слоновой кости — такие грациозные вещицы с крохотными ноготками, с рисунком на подушечках длинных, красиво очерченных пальчиков, с морщинками на подвижных суставах.
Она была как из белого мрамора, сквозь который играет свет, но столь же живой свет источали ее темные глаза синевы спелой шелковицы. Крович мог бы сравнить куклу с парным молоком в прозрачном стакане или взбитыми сливками в хрустальном кувшине. Тонкие черные брови красивым изломом подчеркивали прелесть глаз, а впадинки на щеках пульсировали жизнью, не говоря уже о том, что едва приметные фиолетовые жилки виднелись на каждом виске, а еще более неприметная голубоватая венка просвечивала над переносицей, между сияющими колодцами темных глаз.
Ее губы были раздвинуты и даже казались слегка влажными. И прелестные ноздри, и миниатюрные ушки ни одним изгибом не погрешали против природы. Темные волосы были разделены по центру пробором и зачесаны за уши, и эти волосы были настоящими — Крович мог разглядеть каждый отдельный волосок. Ее черное элегантное платьице, того же цвета, что и волосы, оставляло открытыми мраморной белизны плечи.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
