Моисею удалось-таки уломать тестя и других влиятельных членов общины. Всеслава печально усмехнулась про себя: как все-таки причудливо сплетаются нити судьбы. Могла ли она предположить, что станет едва ли не радоваться браку, которого боялась всю свою жизнь и которого надеялась избежать? Мыслила ли, что в нем увидит единственную для себя опору в годину страшных потрясений и единственное спасение от гнусных притязаний Мстиславича. Жаль, что о принятии окончательного решения она узнала только сейчас. Ну да ничего, новость наверняка уже достигла и Ратьшиных ушей.
Дедославского княжича она повстречала в одном из переходов, соединявших покои кагана с дворцом бека, когда решила вместо Рахима сбегать в погреб за очередной порцией льда. Девушка знала, что Мстиславич недавно прибыл в Итиль после выполнения какого-то поручения, во время которого дорогу ему опять заступил Хельгисон, снова расстроив все замыслы. Ратьша, судя по всему, тоже ведал как о ее нынешнем местонахождении, так и о положении, которое она во дворце кагана во исполнении обещания, данного ее отцом, заняла.
— Ух, ты! — притворно удивился он, — Неужто княгинюшка моя во плоти, здоровая и живая?!
Он внимательно поглядел на Всеславу, и его синие глаза зажглись недоброй насмешкой:
— Не пойму я, однако, — заметил он, указывая на поднос со льдом, — на каких правах ты у кагана живешь? Думал, супругой, а, погляжу, так служанкой!
— Я тоже не пойму, — не осталась в долгу княжна, — на каких правах ты кагану и беку служишь? Присвоил себе положенный лишь брату Ждамиру титул алп-илитвера, а ни войска с боярами, ни союзников, князей меньших, не привел. Не стыдно ли дедославскому княжичу водиться с наемниками и прочим сбродом? А что до меня, то чего тут непонятного, разве жена не должна мужу прислуживать, разделяя с ним и радость, и горе?
— Ты мне, краса, зубы тут не заговаривай!
Гневно сдвинув брови, Ратьша сжал ее локоть так, что Всеслава едва не выронила поднос.
— Думаешь, я не знаю? Никакая ты пока не жена!
— Придет время — стану! — с усилием освободившись, возразила ему девушка. — Этот союз освящен и благословлен богами! Так батюшка завещал, так объявил всему народу вятичей на вече!
Напоминание о великокняжеском решении, одобренном в его родном Дедославле всем племенным союзом, немного отрезвило забывшего, где он и кто он, княжича.
— И на что тебе сдался этот дохляк Давид? — в сердцах вымолвил он, не найдя других возражений. — Ведь он же совсем мальчишка, ни обнять, ни поцеловать толком не умеет!
— Он брат Неждана! — с вызовом ответила Всеслава. — Нам есть, о чем поговорить!
— Незнамов сын, как я слышал, наконец подох, — со странной смесью ненависти и торжества проговорил Ратьша, — А твой брак с иудеем не более чем игра. Да и не брак это пока никакой вовсе! Пока вас не соединит раввин, даже если ты взойдешь к этому сосунку Давиду на ложе и родишь ему ребенка, твое положение, княгинюшка, останется таким же, как у прочих наложниц и рабынь! То-то твой братец обрадуется: светлейшая княжна у хазар чернавкой живет!
Поднимаясь по узорчатой лестнице, Всеслава глотала жгучие слезы обиды: за что, батюшка Велес, за что? Почему ни перед ее теткой, прожившей в гареме у кагана больше двадцати лет, ни перед ее предшественницами, ни перед булгарскими, буртасскими или аланскими княжнами до сего дня не вставал подобный вопрос? Что поделать, ни один из прошлых каганов не принадлежал к Белым хазарам.
Как удалось тархану решить проблему с тестем и иешивой, Всеслава так и не узнала, но тем же вечером ее призвал к себе ребе Ицхак для того, чтобы наставить в премудростях иудейской веры, необходимых для вступления в брак с Давидом. Всеслава внимательно слушала рассуждения старца о Танахе и Мишне, без запинки отвечала на вопросы, старалась правильно выговаривать слова древнего наречия, которые необходимо произносить невесте, погружаясь в микву, ритуальный бассейн для омовения. Вот только камень на ее душе рос и рос, грозя по величине сравняться с вершинами Рифейских и Кавказских гор.
Ох, Неждан, Нежданушка, сокол ясный! Из своего далекого далека глянь, что творит твоя неразумная! Побоялась отойти от веры отцов, соединяясь с любимым, чтобы из страха перед ненавистным Ратьшей внимать учению твоих врагов и убийц!
Впрочем, как правильно молиться Богу и богам, это еще не самый страшный вопрос! Куда страшнее — за кого! О ком взывать к Небесам, моля, чтобы они даровали победу в грядущей лютой сече? Просить за хазар — значит предавать память отца и любимого, желать гибели названному брату Анастасию и Хельги Лютобору, дядьке Войнегу и тысячам воинов родной земли. А не просить, отказывая в праве на Божью милость, — кликать беду на обитателей дома, под крышей которого нашла приют, желать смерти тому, кого отец и предки определили в мужья! И без того Иегуда бен Моисей ходит мрачнее тучи, днем вместе с другими тарханами и беями пытаясь пробудить в пахарях, ремесленниках и торговцах воинственный дух их великих предков, ночи напролет держа у бека совет. Ох, светозарный Даждьбог, помоги! Научи, невидимый Бог-Творец. Вразуми, свет невечерний Христос!
О чем-то похожем говорили в людской и прежние приятели княжны скоморохи.
— Ну что, брат, допрыгался? — узнав последние городские новости, с укором глянул на товарища Братьша. — Не захотел с ромеем идти к Святославу, придется воевать на стороне хазар.
— Ни за каких хазар я воевать не собираюсь! — сердито взвизгнул Держко. — Они, поганые, меня чуть калекой не оставили! Куска хлеба, почитай, лишили! Ну как я с такими ногами, — указал он на опухшие ступни, с которых медленно сходила чернота, — на свой насест взойду. А ты еще про какую-то войну мне толкуешь. Сказал, не собираюсь, значит, не пойду!
— Да куда ты денешься! — пожал плечами здоровяк. — Все слуги тархана идут, даже, кажется, Рахим. Ну, нет у них шестидесяти тысяч, понимаешь! Даже если считать каждого из ал-ларсиев за двоих не набирается! Они на огузов надеялись, что приведут тьму всадников, да Мстиславич какого-то колдуна, способного в одиночку положить целое воинство, обещал добыть. Но огузов до сих пор не видно, не слышно, и никто не знает, придут ли вообще. Их-то землям ничего не угрожает! А что до Мстиславича, ты видел, он приполз в Итиль, как побитый пес, потеряв даже тех воинов, которых ему дали.
— Тьфу, тьфу, тьфу! — зачурался Держко. — Нашел, кого поминать к ночи! Я и так темными коридорами ходить опасаюсь, все ножа или удавки берегусь. Думаешь, он не ведает, кто корьдненскую княжну во дворец кагана доставил? А что до битвы, то на
