не пробрался внутрь снова. Но все-таки он вас поднял с кровати, и вы спрашиваете себя, есть ли смысл ложиться и досыпать или лучше уже одеваться. Тут из-за окна доносится серия отчаянных воплей, словно там режут обладательницу очень скверного сопрано. На дворе, на бархатно-зеленом газоне у лавандовой изгороди, важные павы исследуют росистую траву, а вокруг них делает пируэты павлин, и его роскошный хвост блестит и переливается на солнце, будто волшебный фонтан. Вот павлин опустил свой хвост, вскинул голову, и в утреннем воздухе, заглушая все звуки, разносится его истошный крик.
В восемь часов приходят служащие, слышно, как они здороваются друг с другом. В звоне ведер и шуршании щеток почти совсем тонут птичьи голоса. Вы одеваетесь и выходите на свежий утренний воздух, чтобы проверить, все ли в порядке в вашем зоопарке.
В длинной двухэтажной постройке из гранита, где некогда стоял большой пресс для сидра, а теперь обитают обезьяны и другие млекопитающие, царит оживление. Только что на время уборки выпустили из клетки горилл, и они носятся повсюду с ликованием, точно школьники после уроков. Их так и подмывает сорвать таблички, выдернуть из гнезд электрические нагреватели, разбить флюоресцентные лампы. Но на страже стоит Стефан с метлой в руках и бдительным оком следит, чтобы они не слишком набедокурили. Круглый, вечно улыбающийся Майк и рыжий обладатель аристократического носа Джереми убирают в клетке накопившиеся за сутки следы пребывания горилл и посыпают пол сугробами свежих белых опилок. Все в порядке, заверяют они, за прошедшую ночь ни у кого не появилось никаких тревожных симптомов. Звери, полные энергии, возбужденные началом нового дня, снуют в своих клетках и кричат вам «доброе утро». Этэм, черная целебесская обезьяна, смахивающая на черта, висит на проволочной сетке и приветственно скалит зубы, издавая резкие кудахтающие звуки. Мохнатые мангустовые лемуры с оранжевыми глазами прыгают с ветки на ветку, по-собачьи виляя длинными толстыми хвостами и обмениваясь громкими криками, удивительно похожими на хрюканье. Пониже, присев на задние лапы и обвив цепким хвостом ветку, с таким видом, будто ему только что присвоили звание почетного гражданина, озирает свою обитель бинтуронг Бинти. Он больше всего похож на небрежно сделанный коврик, к одному концу которого пришили странную восточную головку с длинными пушистыми ушами и выпуклыми круглыми, довольно бессмысленными глазами. Соседняя клетка кажется пустой, но стоит провести пальцем по сетке, и тотчас из выстланного соломой ящика, по-канареечьи щебеча и чирикая, высыпает отряд крошечных мартышек. Самая большая среди них — Вискерс, императорский тамарин. Здороваясь, он широко открывает пасть и часто дергает языком вверх и вниз, отчего роскошные, белоснежные полковничьи усы его величественно вздрагивают.
На втором этаже разные попугаи приветствуют вас какофоническими звуками. Хриплые крики, визг, будто скрипят несмазанные петли, возгласы от «Я очень хорошая птица» — это кричит Суку, серый попугай жако, — до не очень вежливого «Хихо де пута!» («Сын шлюхи!») — это Бланко, амазонский попугай. Дальше клетка генетт, щеголяющих золотистым мехом с красивыми темно-шоколадными пятнами. Генетты скользят меж ветвей, как ртуть, и тело у них такое длинное, гибкое и изящное, что они больше похожи на змей, чем на млекопитающих. Из следующей квартиры, чинно сложив лапы и слегка подергивая кончиком хвоста, глядит на вас огромными янтарными глазами Квини, оцелот. Стайка быстроногих, глазастых мангуст с любопытными мордочками деловито бегает в своих клетках взад и вперед. Нагуливают аппетит. Волосатый броненосец вяло лежит на спине, только нос и лапы у него шевелятся да вздымается розовый морщинистый живот. Должно быть, ему снятся огромные миски, полные еды. Пора, пожалуй, опять посадить его на диету, покуда он еще может ходить… Интересно, сколько посетителей сегодня придет с известием, что броненосец у нас явно подыхает. Пока что рекорд — пятнадцать.
На дворе звенит ведро, слышен развеселый свист. Это насвистывает Шеп, человек с густыми кудрями и неотразимой улыбкой. Его настоящее имя Джон Мэлит, но Джон уступил место прозвищу Шептон, а от Шептона остался только Шеп. По широкой главной дорожке мимо увитой цветущими растениями двенадцатифутовой гранитной стены мы идем с ним к затопленному лугу. Шеп высыпает на берег корм, и сейчас же со всех сторон приветствовать его спешат лебеди и утки. Выяснив у Шепа, что за ночь никто из его пернатых питомцев не заболел, не умер и не снесся, продолжаю обход.
В птичьем павильоне стоит гул от голосов и непрестанного движения. Птицы всех видов, всех цветов ссорятся, клюют корм, бьют крыльями и поют. По пестроте красок это больше всего похоже на ярмарку. Вот тукан многозначительно подмигивает вам, щелкая клювом, как футбольный болельщик трещоткой, вот попугай масковый неразлучник, словно сию минуту прибывший с конкурса пародий на негритянские песенки, вперевалку подходит к миске с водой и так энергично купается, что брызги окатывают всех его соседей по клетке. Чета маленьких, хрупких бриллиантовых горлиц исполняет нечто вроде менуэта — они кружатся, кланяются, меняются местами и мягкими, мелодичными голосами воркуют что-то очень ласковое.
Медленно прохожу через весь павильон к большой клетке в самом конце, где живут турако. Самца Пити я сам выкормил в Западной Африке. Вот он глядит с одной из верхних жердочек. Если покликать его, он плавно слетит вниз, сядет поближе и примется нетерпеливо клевать ваши пальцы. Потом закинет голову, раздует горло, и послышится громкий, сиплый крик: «Каруу… каруу… каруу… куу… куу… куу». Честное слово, турако — одна из самых красивых птиц. У Пити синие, отливающие металлом крылья и хвост, а грудка, голова и шея ярко-зеленые, и все оперение блестит и светится так, словно соткано из стеклянной нити. Когда он летит, видно, как нижняя сторона крыльев вспыхивает пурпурно-красным цветом. Это от содержащегося в перьях вещества, которое называется туракином. Чтобы извлечь туракин, надо положить перо из крыла турако в стакан с водой, и вскоре вода порозовеет, будто в ней растворили кристаллик марганцевокислого калия. Покорно прослушав дуэт в исполнении Пити и его супруги, я покидаю павильон птиц.
Остерегаясь буйных приветствий шимпанзе, которые в знак своей благосклонности поразительно метко швыряют сквозь ячею сетки куски плодов (и иные, не столь аппетитные, снаряды), иду к павильону рептилий. Температура здесь двадцать семь градусов, и пресмыкающиеся дремлют в
