подолгу не жила, он часто оставался с мамой. Раньше она располагала своими выходными, а сейчас… она тянула лямку. Как же это вышло? Даже собака, которую подарил ей когда-то Джим, теперь казалась сущей ерундой по сравнению с заботами о детях.
Дима так и не позвонил. Где он был, с кем, что делал? Да, зачем ему звонить? Завтра четверг, дети будут с Мелиссой, а ей он их привезёт в субботу, и начнётся суета с перебранками, её раздраженными требованиями говорить по-русски, требованиями выключить компьютер, вымыть руки, убрать игрушки, замолчать… Николай будет её игнорировать, а Саша крепко сожмёт рот и не будет есть кашу. Они поссорятся, дети не захотят идти гулять, даже начнут клянчить отвезти их к маме. «Никакой вам мамы!» – всегда было одно и то же. Надо было что-то в себе изменить, чтобы с внуками подружиться, но Надя не знала, что.
Наде очень хотелось спать, но она ждала звонка Джима. Он обязательно позвонит, ни разу в жизни не пропустил. Ага, вот он. Звонок в тишине квартиры показался Наде слишком резким:
– Алло. Да, мой милый. Да, я понимаю. Нет, конечно, не разбудил. Я ждала…
Джим объяснял ей, почему не мог позвонить пораньше. Да, знала она все его объяснения наизусть. Не мог выйти из дома. Сейчас он наконец взял собаку и вышел во двор, телефон у него в кармане – а вдруг позвонят с работы. Ещё какие-то ничего не значащие фразы, обмен ненужной информацией и наконец знаменитое:
– Я люблю тебя.
– Я тоже тебя люблю. Пока.
Обычное американское I love you… I love you back. И каждый пошёл ложиться в свою постель. Сколько в этом формальном признании в любви было любви, Надя не знала, но надеялась, что хоть немного, но есть. Засыпая, она по многолетней привычке подумала, что всё будет хорошо.
Брюссельский отличник
Доктор Кларинваль сидел на затерянной в густой зелени скамейке, пил кофе из картонного стаканчика и откусывал от большого сэндвича с ветчиной. За последние годы он научился позволять себе покупать еду в университетском кафетерии, в годы учёбы в аспирантуре он ел только то, что приносил из дому, цены в кафетерии были ему не по карману. Со времен аспирантуры прошло девять лет и Оливье заслужил наконец право на дорогой бутерброд. Посмотрев на часы, он с тоской подумал, что пора возвращаться в свой небольшой кабинет, чтобы отсидеть офисное время, когда студенты могли приходить к нему с вопросами. По опыту Оливье знал, что хоть один, но придёт, и придётся делать доброжелательную мину и поощрять чужую лень, которой Оливье не находил оправдания.
Февраль, второй семестр начался совсем недавно, о его окончании лучше было пока не думать. Было не холодно, с утра шёл дождь, но сейчас вышло солнце и лавочка высохла. Очень не хотелось идти в помещение, а что ему вместо этого хотелось бы? Куда бы он пошёл, если бы был совершенно свободен? Оливье вдруг подумалось, что он сейчас уже даже забыл, когда был совершенно свободен, и был ли вообще. Когда-то может в далёкой юности, о которой он уже почти не вспоминал: старый дом в Вогезах, и ещё один хороший и большой в Брюсселе, он живёт с мамой, бабушкой и дедушкой, а папа уехал, так как родители развелись. Ему 17 лет, он заканчивает школу, можно выбирать свой путь. Вот тогда он был почти свободен, но всё равно мучился, совсем не знал, чем заняться. Ну ладно, а если всё-таки поиграть в «свободу»? Минуя сидение в кабинете, сразу ехать домой? Э, нет, домой он бы ни за что не поехал, дома вроде неплохо, но в том-то и дело, что есть это «вроде». Дома Дженнифер, дети и всё непросто. Оливье напрягался, ему казалось, что самые его близкие люди не так уж и счастливы и он в этом виноват.
А хотелось бы ему в бар? Шум, музыка, женщины, можно с кем-нибудь познакомиться. А что? Для него никогда не было большой проблемой найти подругу. Но женщины предсказуемы, и потом они начинают осложнять жизнь, хватит с него сложностей, он устал, устал, его усталость превратилась в хроническую и не проходит. Можно было бы поехать путешествовать. Да, отлично! С другой стороны, Европу он исколесил вдоль и поперёк, он и сам европеец, в Америке много где был, остаются экзотические страны, разные там джунгли Амазонки, шанхайские трущобы или алмазные копи Южно-Африканской республики. Оливье прикрыл глаза и представил себя с рюкзаком и ледорубом на трудно проходимом склоне Килиманджаро. Да нет, вряд ли, не тот уже возраст и здоровье, он бы, вероятно, не смог тягаться с остальными членами группы, быть слабее всех? Нет уж, не стоит, и вообще он слишком устал. Получалось, что ему никуда со своей скамейки не хотелось. Так бы и сидел, ни с кем не общаясь и даже не здороваясь. Что-то во всём этом было нездоровое и у Оливье испортилось настроение. Он выбросил в урну стаканчик, а остатки бутерброда понёс с собой к зданию кафедры Современных языков и Культур, никогда у него не поднималась рука выбросить еду. Оливье Кларинваль долго был не просто бедным, он жил в нищете, просто об этом никто не знал.
С 18 лет, т. е. практически всю свою сознательную жизнь Оливье жил в Америке, но родным городом до сих пор считал Брюссель, а себя бельгийцем. Когда он был маленьким, они жили в престижнейшем, очень дорогом и снобском районе Юккль, это предместье Брюсселя, километров в тридцати от Гран-Плас. Ах, какая у них была вилла на авеню Флорида, колоссальный дом почти 200 квадратных метров, пять спален и пять туалетов, гостиные, два винных погреба, а вокруг большой участок земли, ухоженная лужайка, небольшой искусственный пруд. Это дедушка по матери, доктор, построил этот дом незадолго до того, как ушёл на пенсию. Мама была их единственной дочерью и после смерти родителей она получила всю отцовскую недвижимость. Ещё будучи ребёнком Оливье прекрасно сознавал, что он – богатый мальчик, хотя, как любой ребёнок, богатства своей семьи не ценил. Он ходил в хорошую школу, летом они все отдыхали в Вогезах во Франции, там у них была более скромная «вторая резиденция». В доме была машина, на которой сначала ездил только дедушка, а потом мама. Отец этой машиной не пользовался, у него был мотоцикл. Другие ребята из его класса жили в домах похуже, но район был таков,
