Читаем без скачивания Русская трагедия. Дороги дальние, невозвратные - Нина Аленникова

Случилось мне встретить знакомых, которые меня уговорили поступить с ними в учреждение «Зеленый попугай». Это было двухэтажное помещение, внизу разрисовывались куклы, птицы и статуэтки. Наверху было отделение более художественное, артистическое, для более способных. Оплачивалось это довольно прилично по тому времени. Публика в этом учреждении была очень разнообразная. Были парижские мидинетки, но много и наших русских эмигранток. Разрисовывая куклы, молодые француженки весело пели свои парижские песенки, а потом и наши разохотились петь наши русские напевы и очень скоро завоевали сердца всех мастериц. Они все полюбили наше пение и даже признали превосходство нашей музыкальности. Там же работала со мной тетя Глаша со своей дочкой Марусей; они совсем недавно приехали из Одессы, выписанные сестрой Глафиры, тетей Женей, проживающей очень давно в Париже, замужем за французом. Муж тети Глаши28 очень вскоре по приезде в Париж скоропостижно скончался, не успев нигде устроиться. Они обе начали свою борьбу за существование. «Зеленый попугай» нас объединил.

Дети были здоровы; мне удалось найти по соседству старушку, которая приводила их из школы, занималась ими и даже варила нам суп на вечер. Мадам Рене была для меня ценной находкой и большой помощью. Она была убежденной коммунисткой, мы часто с ней горячо спорили, но постепенно я убедилась, что более честного и доброго человека трудно найти…

Зачастую не зря врываются в душу протесты и революционные наклонности. Бедная женщина очень пострадала в жизни. Проработав почти тридцать лет в одном учреждении, она была уволена без всякой серьезной причины. Потеряла мужа на войне, сын умер от туберкулеза, и никакой социальной помощи она не имела.

Неожиданно очутилась я среди привилегированных, меня перевели наверх. Там я познакомилась с бывшей артисткой Малого театра Кировой[58], женой поэта князя Косаткина-Ростовцева[59]. Многое вспомнили мы с ней, чудные спектакли в Малом, Бродячку, острова, всю нашу петроградскую жизнь, пролетевшую как метеор, канувшую в вечность, но оставившую глубокий след в наших душах, полных смятения от всего пережитого.

Все соотечественники бедствовали, как и мы, перебивались этой работой со дня на день. Все же она давала возможность не умирать с голоду. Трудно было всем, жили по отелям, которые были слишком дороги, найти же квартиру в Париже было невозможно.

Остался в памяти один случай с молоденькой, восемнадцати-летней девушкой, фамилию не помню, звали ее Сашей. Была она круглая сирота. Вся ее семья была из Сибири и погибла от рук большевиков. Сашу все заметили в мастерской, так как она прелестно пела, даже в одиночку. Она нам рассказала, что выехала за границу с каким-то полком, в котором служил ее брат, но он был убит перед самой эвакуацией, его же товарищи захватили ее с собой… Ее чистый, звонкий голос наполнял серебряными звуками нашу убогую, голую мастерскую. Наша начальница ничего не имела против, когда она пела, наоборот, радовалась, когда Сашу просили петь… Однажды, разговорившись и узнав горестную судьбу этой здоровой, красивой девушки, выяснили, что она прекрасно знает японский язык, так как воспитывалась няньками-японками. Мы все на нее набросились с советами идти в японское посольство и просить там работы, тем более что ее знания французского языка были превосходны. Сначала она смеялась, говорила, что она там никому не нужна, но через несколько дней после нашего разговора явилась вдруг как ураган и заявила, что она пришла с нами проститься, получить расчет, так как отправляется служить у японцев. Там ее приняли с распростертыми объятиями, так как девица, знающая прекрасно японский, французский да еще вдобавок русский, была большой редкостью. Там ей обещали достать разрешение на постоянную работу, назначили хорошее жалованье, на которое она никак не рассчитывала. Саша исчезла, и нам долго не хватало ее чудных, задушевных песен.

Меня тоже часто мучило сознание, что я, прилично зная французский язык, сижу и рисую каких-то кукол за часовую рабочую плату. Попалось мне в газете объявление: спрашивали особу со средним образованием для работы в страховом обществе на Елисейских Полях. Я составила и послала прошение, не надеясь на успех. К моему большому изумлению, я очень скоро получила ответ, вызывающий меня в контору. Директор оказался очень приветливый, маленький, худенький человечек, типичный «французик из Бордо», как выражались у нас в России. Он очень ласково меня принял и первым долгом спросил, где я получила среднее образование. Совершенно спокойно и уверенно я объявила, что кончила институт в Петербурге. Вот тут-то и началось! Он подскочил на стуле, вытаращил глаза и вскрикнул: «Значит, вы русская!» На мой утвердительный ответ он сказал, что я напрасно не написала в прошении о моем происхождении. Что у меня нет никаких шансов на поступление к ним. Он очень сожалеет, но их учреждение не берет иностранцев, так как находится под покровительством государства и все их служащие – официальные чиновники. Получив сначала надежду на приличную службу, затем резкий отказ, совершенно ошеломленная, я заплакала как маленький ребенок. Ему стало жаль меня, он принялся меня успокаивать и утешать. В конце концов он решил, что возьмет меня с условием, что я принесу ему лично все свои документы, что никому в конторе не заикнусь, что я русская. «Иначе вы и меня подведете!» – прибавил он с улыбкой… Я очень обрадовалась; условия были для меня абсолютно необыкновенные, хорошее месячное жалованье, сверхурочные часы, в субботу работа до часу дня, целый месяц каникул, двойной оклад в январе, в те времена это было редкостью…

Был июнь. Весь Париж зеленел, каштаны отцветали, их белые лепестки валялись всюду под деревьями… На другой день я ворвалась, возбужденная, в «Зеленый попугай», объявила всем о своем уходе, что не представляло никакого затруднения, нам платили по часам и никого не задерживали. Жалко было расставаться с некоторыми коллегами, но жизнь тянула вперед.

Атмосфера на моей новой службе оказалась куда менее приятной, чем в веселом «Зеленом попугае». Назначили меня работать с одной особой, которую звали мадам ле Мэтр. Она должна была меня ввести в курс страховки, всему научить и все показать. Она оказалась очень несимпатичной, что сразу же меня обдало холодом и мраком. Мне стало ясно, что она почувствовала во мне иностранку, несмотря на мое осторожное молчание и скрытность. Но все мои жесты, манеры, вид выдавали меня с головой. Мои любимые коллеги, Каур29, муж с женой, жили в отеле рядом с нами, мы вместе ездили на работу и вместе возвращались. Конечно, они все о нас знали, но никогда не выдали, относились дружески.