— Еще один только шаг, — сказал королю епископ Джэксон, — шаг ужасный, но краткий, и вы перейдете от жизни временной в жизнь вечную, в которой вас ожидает утешение и блаженство.
— Да, — отвечал король, — от венца тленного я перейду к нетленному…
— От земного — к небесному, — досказал епископ. — Обмен хороший!
Карл передал ему свой орден и что-то еще довольно долго шептал ему… Потом он преклонил колени, читая молитву; положил голову на плаху, громко воскликнул: «Помните (Remember)!»
И вытянул руки… Раздался глухой удар, и вся площадь ахнула от ужаса: голова Карла Стюарта пала на эшафот. Палач не хвастал, говоря покойному, что исполнит все как следует: он был мастер своего дела.
Так окончил земное поприще сын короля Иакова, искупив своею жизнию преступления отца и собственные погрешности. Хотя он и принадлежал к разряду людей, в которых недостатки перевешивают добрые качества, но в последние два года жизни он заслужил полное право на имя героя и мученика. Труп его был положен в свинцовый гроб, обитый черным бархатом, с надписью на крышке: Карл, король. Гроб снесли в склеп Уиндзорского аббатства и поставили рядом с гробницами короля Генриха VIII и Иоанны Сеймур. Перед отправкою в Уиндзор бренных останков казненного короля Кромвель приказал открыть гроб и долго, пристально всматривался в лицо обезглавленного.
— Да, — сказал он окружающим после продолжительного раздумья, — это был человек здоровой комплекции… мог бы еще пожить. В заключение приводим читателю отзывы о Карле Стюарте двух историков: Джона Лингарда и Давида Юма. Как одно, так и другое достойны внимания.
«Конец Карла Стюарта, — говорит первый, — страшный урок людям, облеченным верховною властью, поучающий их следить неусыпно за успехами общественного мнения, умерять свои притязания и соображаться с разумными желаниями своих подданных. Если бы Карл жил в эпоху более отдаленную, когда чувство обиды заглушало в людях привычку покорствовать, — его царствование было бы менее обесславлено нарушением прав народных. Ему противились, он сделался тираном. Народный характер не хотел уступить злоупотреблениям власти, а король, совершив одну несправедливость, был принужден совершать целый ряд других и наконец прибегнул к насильственным мерам, которые даже его предшественниками употреблялись с крайнею осмотрительностью. В течение нескольких лет усилия его, по-видимому, увенчивались успехом, но восстание Шотландии обнаружило все самообольщения короля, который сам лишил себя власти, решась утратить доверие и любовь своих подданных».
Слова Давида Юма запечатлены дешевенькой моралью, которую обыкновенно пропускают мимо ушей те, кому ведать надлежит:
«Из всех государственных переворотов, совершившихся в XVII веке, англичане могут извлечь то же нравоучение, которое извлек сам король в последние годы своего царствования, а именно: как опасно государям присваивать себе власть, более определенной законом. Те же события приводят к размышлению о волнениях народных, ужасах фанатизма и об опасности, которой подвергаются государи, прибегая к содействию наемных войск».
Как бы то ни было, но история кровавой тяжбы между народом и королем, окончившейся роковой катастрофой, приводит каждого беспристрастного человека к тому заключению, что в этой тяжбе обе стороны были в равной степени неправы. Виноват народ, и во многом сам виноват Карл I, и за это было достаточно лишить его власти — что и было сделано: народ лишил его короны, но вместе с нею не должен был лишать его жизни и, снимая корону с головы Стюарта, обязан был щадить самую его голову. Предавая своего короля позорной смерти, английский народ доставил ему случай, первый и последний раз в жизни, выказать геройскую силу духа, и казнь Карла I была торжеством для него и позором для народа.
ОЛИВЕР КРОМВЕЛЬ (ПРОТЕКТОР)
(1649–1658)
На первых страницах всех учебников всемирной истории находим следующее определение монархии и республики: «Монархиею называется тот образ правления, при котором верховная власть находится в руках одного лица; республикою — тот, при котором верховная власть в руках многих лиц».
Полно, так ли? Не вернее ли сказать, что понятие о верховной власти нераздельно связано с мыслию о единстве и что так называемая республика — псевдоним монархии? Государство без властителя такое же немыслимое явление, как тело без головы, а многоглавое правительство точно так же невозможно, как существование десятиголового человека. Архонт, трибун, консул, диктатор, дож, посадник, стадгудер, протектор, президент… как ни переименовывайте правителя государства, а все же он правитель, государь, а правительство (хотя бы оно и называлось республиканским) все то же — монархическое. Так было в глубочайшей древности, так оно есть в наше время, так будет и во веки веков, и в том порукою — история. Участь всех республик была и будет вечно одна и та же: в числе десяти, двадцати правителей, номинально равноправных, непременно отыщется один — поумнее, поталантливее своих товарищей, который сумеет избавиться от их сотрудничества, присвоит верховную власть и объединит ее в своем лице. А чтобы народ не укорял его в тирании и деспотизме, он назовется не королем, а президентом; объявит, что по прошествии определенного срока передает свою власть другому… Два, три срока пройдут, и он же, сняв маску президента республики, заставит признать себя монархом единодержавным. Обыкновенная история!
Читатель спросит нас, может быть, почему Оливер Кромвель[65] причислен нами к временщикам? Спешим объясниться.
По крайнему нашему разумению, временщик и похититель власти — одно и то же. Первый обязан своему возвышению — искусству льстить страстям монарха, второй — точно так же льстит страстям народа. Первый, уверяя своего государя в чувствах искренней преданности и покорности, крадет у него милости; тем более раболепствует, чем успешнее желает взять над ним нравственный перевес; унижается, чтобы возвыситься; гнется, чтобы выше воспрянуть… Узурпатор, временщик народа, усыпляет его клятвами и обещаниями быть блюстителем его прав и свободы, чтобы наложить на него ярмо деспотизма; как дикого зверя лакомит его кровью так называемых «врагов отечества», чтобы после тот же народ оковать цепями, а потом заставлять его плясать, как ручного медведя, по своей дудке… Еще того вернее, узурпатора можно сравнить с женихом, страну и народ с невестою, а корону — с брачным венцом. Жених всегда раб невесты; муж — всего чаще — тиран своей жены. Посмотрите на президента или на протектора, когда он стремится к верховной власти, и на него же, когда он ее достигнет, — небо и земля, день и ночь. Таковы были Наполеоны №№ 1 и 2, наш Борис Годунов и многие другие. Нам возразят, что не каждый президент республики делается королем; оно так! Но правитель республики не законный супруг, а любовник чужой жены или вдовы, что еще хуже даже законного тирана.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
