Князь слегка подтрунил над доктором и над пламенной симпатией г-жи Фелипоне. Между ними вследствие этого произошел довольно интересный разговор по-итальянски в национальном духе, С одной стороны, добродетель доктора, который спас от смерти ребенка, и благодарность родителей, спасших в свою очередь благодетельного врача — все это очень хорошо и трогательно; но с другой стороны слишком уж философический образ мыслей доктора, простершего пользование этой благодарностью до такой степени, что не посовестился обмануть доброго и преданного мызника — это было слишком натурально и чисто по-итальянски.
Я притворился, будто не слушал их беседы, чтобы не показаться некстати и без пользы пуританином или педантом. Я понимаю все возможные увлечения; но то, в чем признавались предо мной эти господа с такой нестыдливостью, приводило меня в смущение.
Глава XXX
— Теперь, когда вы знаете наши обстоятельства, — продолжал доктор, — надобно вам сознаться, что ваше прибытие в Мондрагоне много стеснило нас. Мы жили здесь уже целую неделю, и жили отлично. Прежде нам было гораздо свободнее и веселее, потому что мы имели возможность проникать когда угодно во внутренность замка, и в случае посещений госпожи Оливии всегда могли ретироваться через маленький монастырь. Но, с тех пор, как вы завладели местом нашей прогулки, необходимо было прибегать к разным переодеваньям и подвергать себя опасностям для того, чтобы пользоваться чистым воздухом в садах или в поле. Вечером все еще шло обычным порядком, и князь уже уговорил синьору, которая интересуется им, бежать с нами, как вдруг кардинал вздумал воспротивиться обыску, который хотели произвести в Мондрагоне и которого мы желали от всей души, нисколько не опасаясь за себя в нашем убежище.
Я прервал доктора извинениями в том, что был невинной причиной этой помехи.
— Нет, нет, — возразил он, — кардинал слишком любит немцев и потому не слишком жалует французов. Он покровительствует вам потому только, что вы служите ему предлогом скрыть настоящую причину его поведения. Его приказание уважать внутренность замка могло бы стоить вам дорого: не зная о том, что мы имели возможность бежать тайными путями, кардинал всех нас подверг нескончаемой блокаде со стороны местного начальства, которое, взамен неудавшейся попытки запереть нас в тюрьму, рассчитывало на удовольствие уморить голодом. Дела находились в таком положении, когда мы, не желая, чтобы вы сделались жертвой наших неудач, решились вместе с вами отпраздновать торжественное прощание с почтенным приютом в Мондрагоне, который, быть может, нам не придется никогда более видеть и в котором, правду сказать, мы не слишком страдали. Я кончил свой рассказ. Amen! За ваше здоровье, — заключил он, весело принимаясь за огромный стакан, который осушил залпом.
— Что касается меня, — заметил я доктору, — не скажу, чтобы я вовсе не страдал здесь. Несколько дней я скучал страшным образом в своем уединении, и, если бы знал о вашем соседстве, то работал бы еще с большим усердием для того, чтобы проложить к вам дорогу.
— Да вы и так работали более, чем мы желали! Этот француз, черт его возьми, — говорили мы, слыша, как вы подкапываете развалины, — пожалуй, похоронит нас под этими сводами. К счастью, развалины выдержали удары вашего лома и заступа, но, тем не менее, пора уже было открыть для вас дверь.
— То есть, — прибавил князь, — вы не обязаны нам благодарностью за приглашение, потому что мы не могли ни покинуть вас на жертву голодной смерти, ни оставить вас подкапываться под наши старые стены. Мы одни должны быть благодарны вам за доверие, с которым вы явились сюда, и за удовольствие, которое доставило нам ваше общество.
После такой искренней беседы я почувствовал себя гораздо свободнее, нежели прежде, и расположен был откровенно отвечать на то, о чем меня будут спрашивать; но, по-видимому, все мои обстоятельства были им известны, и доктор обратился ко мне только с одним вопросом, именно с таким, на который я не мог отвечать откровенно.
— Кой черт, — сказал он довольно резко, — пришло вам в голову испортить фреску?
— А каким образом, — спросил я, уклоняясь от прямого ответа, — вы узнали об этой глупой истории?
— До блокады наши люди каждый день бывали во Фраскати, — сказал князь, — кроме того, и Фелипоне сообщает нам здешние новости и сплетни.
— Так отнесите к сплетням эту нелепость: я сам не понимаю, что это такое.
— В самом деле? — возразил доктор. — А я объяснил ее себе очень просто, сравнив с одним из моих собственных воспоминаний. Надобно вам сказать, что во времена своей ранней молодости, живя в Равенне, я имел одну интрижку; но духовник моей возлюбленной вдруг запретил ей целоваться. Так как девушка впадала в этот грех чаще, нежели сколько бы следовало, то она вздумала обетом подкрепить себя против искусителя, вследствие чего повесила свои четки на шею мадонны, сделанной из эмалированного фаянса (это было превосходное произведение Луки делла Роббии), и поклялась не целоваться со мною в губы до тех пор, пока четки будут оставаться на своем месте. Она позволяла мне другие невинные вольности, например, покрывать поцелуями ее руки, щеки и розовое плечико, но всегда с ужасом отворачивала свои губки. Эта история продолжалась три дня; наконец, она призналась мне в своем обете. Не сказав ей ни слова, я тотчас бросился в капеллу и увидал четки на статуе; при своей поспешности я не заметил, что эмаль была надтреснута, и слишком сильно потянул ожерелье: голова статуи упала. К счастью, спасаясь бегством, я не был замечен и мог потом целовать мою возлюбленную, не опасаясь иметь дело с инквизицией.
Я не чувствовал особенного желания похвалить доктора за его проницательность и ограничился тем, что нашел этот случай очень интересным, а он не настаивал на сближении между своим приключением и моим. Вино развязало ему язык, и он охотнее готов был рассказывать еще двадцать случаев из своей жизни, нежели выпытывать от меня признание. Впрочем, в ту минуту я был бы очень рад узнать от него что-нибудь о положении Даниеллы, но ни за что в мире я не решился бы заговорить о ней с этим господином.
— Вы хорошо бы сделали, — сказал мне князь после обеда, — если б набросали для памяти эскиз этого огромного зала и нашего бивуака при таком освещении; впоследствии, если вам будет угодно принять от меня заказ, я буду просить вас написать мне картину по этому эскизу. Страдая душой и телом, я все-таки считал себя здесь счастливым, Что касается вас, то, несмотря на скуку, вам также будет дорого воспоминание… Я вас не спрашиваю ни о чем… ни даже об «ее» имени; но «она» показалась мне очень хорошенькой.
