— Это не по моей вине, я не могу повелевать течением, — сказал Ланжале. — Кроме того, между течением, которое вынесло бы нас в открытое море и унесло от этого берега, и течением, притащившим нас сюда, к этому острову, я всегда предпочел бы последнее, так как этот берег все же, что ни говори, наше спасение!
Гроляр, по-видимому, был несколько иного мнения, но что было пользы противоречить его молодому другу в данном положении?! А потому он счел за лучшее смолчать, но не мог удержаться, чтобы не пробормотать себе под нос:
— Ладно, ладно… Мы еще посмотрим, чем все это кончится!
XII
Настороже. — Смелый план. — Вплавь к берегу. — Еще акула. — Бессильная прожорливость. — Плавает лучше, чем рыба. — Нападение. — На суше.
Ланжале не спускал глаз с берега и, хотя ничего не мог различить, кроме белой линии прибоя, обдумывал в уме какой-то план, который он пока еще не решался доверить своему другу. Однако размышления эти вскоре были нарушены его товарищем, который хотел знать, почему он так долго хранит молчание.
— Мне, видишь ли, почему-то не верится, чтобы этот остров не был населен, и я обдумывал средство убедиться в этом прежде, чем сойти на берег. Ведь если допустить мысль, что здесь, в тени этих лесов, приютилось какое-нибудь селение, обитатели которого так упорно таились от нас все это время, — то ясно, что мы не можем особенно рассчитывать на их гостеприимство, а тогда надо будет еще раз обсудить ситуацию прежде чем довериться им!
— Все это прекрасно, — согласился Гроляр, — только знаюсь, я не вижу никакой возможности осведомиться об этих людях и их намерениях по отношению к нам…
— Возможность есть, только для этого потребовалась бы известная твердость и решимость с твоей стороны.
— Ну-ка скажи, в чем заключается эта возможность?
— Во-первых, в том, чтобы ты согласился остаться один в этой надежной пироге, где тебе не грозит решительно ничего. Этот мрак продлится еще, по крайней мере, полчаса, если не больше и я хочу воспользоваться им, чтобы вплавь добраться до берега! Очутившись на берегу, я осторожно проберусь под покровом густой чащи до края долины, и, вероятно, мне легко будет убедиться, безлюдна ли в самом деле эта часть острова или нет Помнишь, перед заходом солнца мы с тобой заметили множество банановых и кокосовых пальм. Мне достаточно увидеть, как эти бананы размещены, чтобы сказать, дикие они или посажены руками человека; точно так же нет возможности ошибиться относительно населения при виде разбитых скорлуп кокосовых орехов, которые должны валяться под этими деревьями. Словом, ручаюсь, что я не вернусь, не решив положительно или отрицательно интересующего нас вопроса.
— Что же, я останусь и буду терпеливо ждать тебя, — сказал Гроляр, который ничего так не боялся, как возможности попасть в руки людоедов. — В сущности, я ведь действительно не подвергаюсь здесь никакому риску!
— Вот и прекрасно! Признаюсь, я ожидал от тебя большего упрямства.
— Я, конечно, предпочел бы, чтобы ты оставался здесь со мной, тем не менее, раз это необходимо для нашей безопасности, то что же делать?!
— Ну да, так вот, когда я буду возвращаться, я тебя окликну, а ты ответишь, чтобы я мог направляться по твоему голосу, если будет так же темно, как сейчас. Конечно, в том только случае, если я буду уверен, что остров безлюден; в противном же случае я возвращусь к тебе молча и неслышно и, только поравнявши с пирогой, тихонько свистну, а ты ответишь мне таким же чуть слышным свистом.
— Решено! Но только будь осторожен, милый, так как помимо моей любви к тебе, о которой ты даже не имеешь надлежащего представления, мы должны беречь свою жизнь для важных интересов о которых я не стану говорить тебе теперь… С Богом! Возвращайся скорей.
Едва успел его товарищ договорить эти слова, как Ланжале л уже за бортом и беззвучно плыл к берегу.
Не успел он проплыть и сорока метров, как чуткий слух его овил странный звук тихого плеска воды, как будто какой-то … другой пловец плыл за ним.
Перед тем как броситься в море, Парижанин из предосторожности крепко привязал на верху своей головы заряженный револьвер и взял в зубы громадный нож.
Он приостановился и стал прислушиваться, удерживаясь над водой едва приметным движением рук. Была минута, когда он готов был окликнуть Гроляра и спросить, не ударил ли он невзначай веслом по воде, как вдруг дыхание сперло у него в груди и волосы стали дыбом; им овладел такой страх, которого он никогда еще не испытывал, — он почувствовал, что какое-то громадное, плотное, скользкое тело проскользнуло подле него, коснувшись его бедра, и почти в тот же момент он почувствовал в ноге страшную боль, словно по ней провели зазубренной пилой.
«Акула! — мелькнуло у него в голове. — Я погиб безвозвратно!..»
Но в ту минуту, когда он ожидал, что чудовище схватит его своими мощными челюстями и увлечет на дно, он почувствовал, что акула снова провела своими страшными зубами по бедру, но и на этот раз не смогла его схватить.
Тогда ему стало ясно, с каким врагом он имеет дело.
Он припомнил, с каким удивительным упорством эти акулы, даже израненные и изуродованные, преследуют суда небольшой скорости, выжидая подачек или какой-нибудь поживы. Без сомнения, это была та же самая акула, которую им удалось изловить днем и которой они отсекли верхнюю часть челюсти, не задев, однако, ни одного из жизненно важных органов чудовища.
Очевидно, это коварное создание все время оставалось в кильватере маленькой пироги, и когда Ланжале пустился вплавь, нагнало его с намерением схватить.
Даже если бы Ланжале мог еще сомневаться в справедливости своего предположения, третья попытка чудовища схватить его, столь же неудачная, как и две первые, окончательно убедила бы его в этом.
Это действительно была та самая акула с отрубленной верхней челюстью, вследствие чего она и не могла схватить своей жертвы, и даже ранения, причиняемые ее нижней челюстью, были сравнительно незначительны, так как зубы ее не врезались в тело, а только срывали кожу, едва задевая мясо; но глупое животное готово бы продолжать свои безрезультатные попытки до бесконечности, не будучи в состоянии сообразить, что именно делает их безуспешными.
Ланжале, как только понял намерения акулы, не долго думая принялся соперничать с ней в быстроте; будучи сильным пловцом, он надеялся оставить ее за собой, так как чудовище настигло его только благодаря тому, что он на минуту остановился. Теперь же он рассчитывал, что без труда обойдет акулу.
Действительно, Ланжале стал быстро опережать акулу, но та не отставала и продолжала следовать за ним; на это именно и рассчитывал Парижанин. Перед тем как выйти на берег он остановился на таком месте, где вода едва достигала ему до колен. Он знал, что акула последует за ним, ползя животом по песку до тех пор, пока ей будет хватать воды настолько, чтобы двигать своими громадными, но короткими и жирными плавниками. Акула хотела снова схватить его, и в тот момент, когда она запрокинулась на бок, чтобы поглотить свою жертву, Ланжале проворно подскочил и распорол ей брюхо во всю длину.
