Посреди огромного зала широкий постамент, мне до пояса, на нем в простом кресле женщина, с величайшим искусством вырезанная из камня. Вся целомудренно задрапированная в просторный каменный плащ, что скрывает и голову, создавая подобие капюшона. Лицо исполнено чистоты и невинности, глаза просто и доверчиво смотрят на нас. В моем мире сошла бы за дурочку, у нас девчонки крутые, циничные, все повидавшие, смотрят так, что сразу определяют твой размер пениса, а у этой в лице и глазах доброта и всепрощение.
Глава 29
Гендельсон с великим облегчением опустился на колени, забормотал молитву. Я прошелся вокруг, осмотрел со всех сторон. Металл статуи явно старый, очень старый, но из тех сплавов, которые не покрываются зеленью, их не уродует ржавчина или мелкие оспинки. Лицо ребенка все такое же чистое, как и тогда… боюсь представить, когда эту статую отлили, ведь не могли же ее поставить в разрушенном храме?
Гендельсон поднялся, лицо просветленное, сказал:
— Здесь и переночуем!..
— Здесь, как на сцене, — возразил я.
— Святое место, — сказал он строго. — Никакая нечисть не посмеет войти в храм, где вечно бдит святая Богородица!
— Мы же вошли, — буркнул я.
Он остался коленопреклоненным, я уловил обрывок молитвы, где барон великодушно замолвливал словечко и за мою пропащую и закоренелую душу, а я медленно пошел по огромному залу, всматриваясь в стены, слишком уж в груди отзывается щемом, что же здесь такое, что у меня мурашки на коже, словно от тайного восторга и преклонения, в котором не хочу признаться даже сам себе…
В глубокой нише, где поместился бы мамонт, застыла в готовности к подвигам металлическая статуя в полтора человеческого роста. Я ахнул, остановился, вот от какого предчувствия у меня бежали мурашки по коже, вот почему сердце начало колотиться как сумасшедшее, но с перерывами, пугливо оглядываясь по сторонам!
За спиной послышалось звяканье. Хотя Гендельсон усердно прокалывает новые дырки на ремнях, но доспехи, в которые раньше едва влезал, сейчас болтаются на его обезпузевшем теле.
— Памятник Первому Королю, — послышался за спиной его почтительный голос. — Правда, он был поставлен через тысячи лет после его исчезновения императором Ингольдом Первым, после многих войн, катаклизмов, чумы, Большого Мора, нашествия морских народов…
— А что император? — прошептал я.
— Император жил через много эпох, — пояснил Гендельсон.
— Понятно, тоже по слухам…
Я смотрел, не отрываясь, кровь шумела в ушах. Огромный воин, весь в доспехах с ног до головы, в одной руке держит меч, в другой какую-то странную штуку. Я бы скорее назвал ее гибридом пистолета с гранатометом в исполнении пьяного дизайнера. Возможно, у меня слишком богатое воображение. Возможно, я слишком рьяно выдаю желаемое за действительное, но этот полный доспех тоже слишком хорош. Он не только не пропустит лезвие вражеского ножа, здесь не только стрела не найдет слабого сочленения, где ужалить, но… похоже, в этом доспехе можно ходить по дну озера, вода не проникнет. Более того, даже воздух туда не пройдет… Зараженный, загаженный или вообще воздух иной атмосферы.
Я заходил то справа, то слева в тайной надежде обнаружить блок автономного питания, регенерационный баллон, но, понятно, за спиной воина угадывается рыцарский меч с затейливым гербом, да и штука в левой руке перестала казаться супербластером. Впрочем, возможно, все наоборот: в правой тоже было что-то другое, но через много поколений, когда делали памятник, королю вложили в руку то, что должен держать король, — меч подлиннее и поувесистее.
— Вы полагаете, — спросил я тихо, — что Христос рождался дважды?
Гендельсон не врубился, а я не стал объяснять, пошел вдоль стены, всматриваясь в статуи… святых, будем звать их так, мне по фигу, лишь бы люди хорошие, приглядываясь к орнаменту, тоже слишком изысканный, стильный, а век Зорра — суровый век, здесь в моде суровые лица, вытесанные из камня без всякой унижающей мужчину ювелирной отделки, выдвинутая вперед нижняя челюсть…
Еще дверь, даже не дверь, а настоящие парадные врата. Я поколебался, оглянулся на Гендельсона. Он понял по-своему. Надменно улыбнулся, расправил плечи, выпятил грудь, он же рыцарь, толкнул створки.
Третий зал, это уже анфилада залов, но крытый зал, настоящий, только сверху все равно льется ровный рассеянный свет, будто там в своде дыра. Мы вступили в этот странный храм опасливо, даже не переговаривались, обменивались взглядами. Стены из синеватого камня словно в дымке, но воздух чист и свеж. Залы просторные, округлые своды теряются в темноте, из каждого зала там в полутьме угадываются проходы.
Глаза быстро привыкали, я заметил на той стороне врата. Гендельсон тоже заметил и, опасаясь, как бы я не решился опередить его в героизме, поспешно пересек этот зал и толкнул створки. Ворота отворились в такой же точно зал. Стены из такого же камня, что-то в них нечеловечески вечное, несокрушимое, странноватое. Вдоль стен на высоте моего роста выпуклый орнамент в виде цепи из квадратных колец, из ровных стен то и дело выпячиваются массивные барельефы странных зверей, птиц, чудищ, совсем редко попадаются человеческие лица, всякий раз я вздрагивал, останавливался.
Люди, если это люди, смотрят с неистовой злобой, требовательностью, а когда я оглядывался, их глаза по-прежнему следили за мной. Знаю, это в картинах есть такой эффект, когда кажется, что портрет следит за тобой, для этого художнику надо всего лишь нарисовать глаз, смотрящий прямо, зрачок посредине, но я не слышал, чтобы и скульптуры могли провожать взглядом.
Пол блестящий, отполированный, мозаичный, в той же синевато-сдержанной гамме. Как стекло. Для пробы я вытащил молот и, присев, стукнул по полу.
Гендельсон вскрикнул от святотатства. На лице проступило отвращение. Глухой стук странно громко разнесся по всем залам, пошел гулять эхом по удаленным помещениям. Мне послушался очень далекий не то грохот, не то раскат грома, а Гендельсон побледнел и сказал дрожащим голосом, что это рычание чудовищного зверя Угерлы.
На полу не осталось даже белого пятнышка, как обычно когда бьешь молотком по камню. Я ударил сильнее, но поверхность оставалась зеркально чистой, ровной, как стекло. Грохот прозвучал мощнее. Я поднялся, молот в руке, осмотрелся.
Гендельсон перекрестился, сказал дрожащим голосом:
— Езус Кристос!.. Да будет с нами крестная сила!.. Да защитят нас святые апостолы…
Я вздрогнул, почудилось присутствие третьего, но глаза безуспешно искали по всем темным углах. Я даже вскинул голову, свод высок, расписан райскими кущами, вроде никого, даже ни одной летучей мыши, но все-таки кто-то есть…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
