А ведь я ей был как родной отец. (Ковыляет к столу, садится, зажигает свечу.) Док! (Кладет ноги на стол.) Мне тоже доставляют ветчину от Бузони.
Из холодильной камеры слышно, как открывается крышка кофра.
Поживее с ней.
Из холодильника ни звука.
Босс пристально смотрит на свечу.
Поторопитесь, это мне тяжело далось. Док, поверьте, но моя любовница в своих апартаментах не сможет составить компанию вашей. Бузони — это класс. (Ест.) Задушена. Я повалил ее на кровать и поцеловал. (Ест.) Рокамболи. (Швыряет рокамболи за себя, на кушетку, куда попало…) Из ревности. И вдруг у меня возникло чувство, Док, что моя любовница была мне верна, Док, что все это — понимаете, Док, — что все это только мое воображение. Док, только мое воображение — я старею, насос сдает, ноги постоянно опухают, и все время картины в мозгу. Док, картины, видения, моя любовница с кем-то другим — совершенно голая… Я вижу обоих, Док, они валяются на какой-то кушетке вроде этой. Давно надо было выгнать ее к чертовой матери. При первом же подозрении. Если бы я только знал… Она и сегодня вечером занервничала, когда я пришел… В последнее время она часто нервничала… Я давно уже что-то чуял… с прошлого февраля… Я лег к ней в постель и как всегда сделал вид, что принял снотворное… Я уже несколько недель следил за ней, лежал рядом и выжидал… И вот она встает, упаковывает кофр и хочет смыться, испариться, раствориться в воздухе со своими драгоценностями, с меховым манто и Рембрандтом, которого я ей подарил… Она даже не сопротивлялась. (Поднимается.) Великолепные оливки. (Ест.) Если бы я только знал, кто тот парень, к которому она так рвалась, с которым она спала, снова и снова. (Отшвыривает ногой пустую пачку, которую Энн бросила на пол.) Она тоже курила такие сигареты. А может быть, никакого парня вообще не было. (Включает проигрыватель. Вивальди, «Лето», Allegro поп molto. Идет к двери в камеру.) Нравится она вам? (Кричит.) Ее звали Энн.
Нет ответа.
Н-да, вероятно, она не в вашем вкусе. И к тому же труп. (Возвращается назад к «столу».) Даже креветки раздобыли. (Рассыпает креветки по «столу».) Моей девочке стоило лишь пальцем пошевелить… Зачем она дала задушить себя, я ведь хотел только…
Из холодильной камеры выходит Док.
Босс глядит на него в упор.
Странно, я уже больше не ревную.
Док. Она мертва.
Босс. Обожаю анчоусы. (Ест.) Видя эту женщину мертвой, вы можете себе представить, какой она была при жизни; понимаете, почему я ревновал?
Док говорит медленно, автоматически, как во сне.
Док. Ей было около двадцати пяти.
Босс. Это не ответ.
Док. Она красивая.
Босс. Я знаю.
Док. Самая красивая девушка, какую я когда-либо видел.
Босс. Я знаю.
Док. Вы не должны были ее убивать.
Босс. А я убил.
Док выключает проигрыватель.
Док. Босс.
Босс. Док?
Док. Я…
Босс. Ну?
Док. Ничего.
Босс. Ничего так ничего. Я нанял вас, чтобы вы растворяли трупы, а не философствовали. Она была просто потаскухой.
Док в спецовке и перчатках садится за стол, начинает механически есть.
Док. Я ее не знал.
Босс. Я знаю, что не знали.
Док. Мне больше не нужны ваши апартаменты.
Босс. Я думал, ваша любовница в опасности.
Док. Не стоит преувеличивать.
Босс. Вы говорили, что она боится.
Док. Уже нет.
Босс. Вам виднее.
Док. Я пристрою ее еще где-нибудь.
Босс. Дело ваше. Я думаю, вы будете счастливы с вашей любовницей. (Озабоченно.) Да на вас лица нет, дружище, вы бледны как смерть. Сочувствую вам всей душой. (Садится напротив него, осыпает его лепестками двух роз, потом ест икру.) Как человек чувствительный, вы близко к сердцу приняли смерть моей любовницы. Вы так глубоко потрясены, будто это была ваша любовница, а ведь она для вас совершенно чужой человек. Это потому, что вы не деловой человек. Док, говорю вам как отец, несмотря на мою скорбь. Если так пойдет дальше, вы окажетесь под колесами, жизнь становится все жестче, борьба за власть круче, народ звереет. Есть предложение, Док: у вас двадцать процентов, вы мне их уступаете, я даю вам пять тысяч в месяц, беру на себя все проблемы, и вы сможете спокойно сосредоточиться на своей работе. Щедрое предложение, не так ли? (Облизывает пальцы.) Икра превосходная. (Надевает ботинки.)
Док. Если уберут президента.
Босс. Но почему? Он хороший человек и ничего вам не сделал.
Док. Мое сотрудничество с фирмой должно обрести какой-то смысл.
Босс. Странный ответ, смешной ответ.
Док. Это мое условие.
Босс. Разумеется, Док, конечно. Если Коп тоже согласен, я готов убрать президента за десять миллионов. Ради вас. Скрепя сердце, поверьте. Вам известен мой патриотизм. Я как-никак был при взятии Исигаки. (Идет в холодильную камеру, как трофей волочит за собой по полу манто Энн.) Служил по интендантской части. Спасибо за закуску. Надеюсь, мы не объели вашу любовницу. (Надевает шляпу.) Пойду выпью с Сэмом. Или он тоже переметнулся?
Док. Возможно.
Босс. За кофром я пришлю.
Док. Пожалуйста.
Босс. Любопытно, какие девочки нынче околачиваются в «Томми-баре»? Не вешайте голову, Док, баба она и есть баба. А сейчас вам пора растворять мою любовницу! Уже одиннадцатый час. В любой момент может прийти ваша любовница. (Заходит в лифт.) Но где я уже видел Копа? Видно, так никогда и не вспомню.
Лифт идет вверх. Док, сидя на стуле, механически накладывает себе ветчину и ест. Темнота.
Свет на Копа. Только сейчас становится заметно, что у него вместо левой руки железный крюк.
Он громит жилище Дока, смахивает еду со «стала» и т. д.
Коп. Босс был прав. Он так и не вспомнил. И, даже развалившись в своем «кадиллаке» по дороге в «Томми-бар», где он хотел набраться, как в добрые старые времена, он не вспомнил, что встречал меня дважды. Мою левую руку и правую ногу откромсал после его выстрелов компетентный хирург; более чем двадцать лет назад Босс ограбил ювелирный магазин, а молодой полицейский, вставший у него на пути, был я. Тогда-то он меня и покалечил, но не в этом дело. А в том, что благодаря этой встрече мы оба сделали карьеру. Он превратился в короля преступного мира, а я в шефа полиции, причем мы зависели друг от друга, точнее, моя неудачливость от его удачи. Несмотря на то что я разгадывал его уловки, отыскивал его притоны, регистрировал его сделки, следил за его шлюхами и сутенерами, получал информацию о его связях с банками и синдикатами, даже натравливал их на него, он всегда выкручивался, ускользал от меня, прежде чем я успевал принять меры. Связи, популярность, деньги, патриотизм делали его недосягаемым. Чего стоил один только его взнос в два миллиона в фонд инвалидов войны. Тогда я изменил тактику, и удача постепенно покинула его, а он и не заметил. Он занялся наркотиками, я выжидал, он все наглел, я предоставил ему свободу действий, он захватил рынок, я прикинулся простачком; когда они с Маком организовали фирму, он ни о чем не подозревал. Тот, кого он изуродовал, которого он забыл, которого он, встретив вновь, даже не узнал — настолько ему было наплевать на этот эпизод, — всю жизнь, как одержимый, копил улику за уликой, чтобы предать его суду, но как же все это фантастически нелепо, какая ни с чем не сообразная потеря времени, какая чудовищная слепота всех вокруг, кто связывал мне руки. Но наконец пришло мое время, и я собрался накрыть Босса и его фирму, разорить это поганое крысиное гнездо, и тут мне дали понять, но не сразу, а более жестоко — во время хождения по инстанциям, что я — спятивший калека, продажный фараон, что, прежде чем отправиться в ад, я окажусь единственным обвиняемым по делу по той простой причине, что в мире, у которого можно украсть справедливость, я один добился справедливости, как будто это мое личное дело, а не дело всех. Но пора ставить точку.
Лифт спускается вниз. Коп идет в холодильную камеру, что-то там разбивает, снова выныривает из нее, на крюке его протеза висит вечернее платье Энн, в правой руке — бутылка шампанского. Он бросается на кушетку. Док выходит из лифта с бутылкой виски. Садится.
Док. Я был в «Томми-баре».
