Наконец кортеж прибыл к Белому дому. Два человека, понесших наиболее тяжелую утрату, вышли из автомашины.
Шривер молча пожал им руки. Выделенные для переноса гроба семеро солдат подошли к карете «скорой помощи» и, подняв гроб на плечи, понесли его через мраморный вестибюль в Восточный зал, где стоял помост под траурным балдахином.
Вдовствующая первая леди остановилась у порога зала. Она так любила и хорошо знала его историю. Только в среду она покинула его стены в самый разгар приема в честь судей. Внезапно Жаклин почувствовала, что вернулась домой. Преклонив колени у флага ветеранов войны, она зарылась лицом в его звездные складки. «Она встала и покинула зал, — писал историк Шлезингер, — и все мы последовали за ней».
Длинной вереницей они потянулись из зала в вестибюль. Джекки поднялась по лестнице на второй этаж, а остальные в нерешительности остались стоять в вестибюле в ожидании указаний министра юстиции. Роберту Кеннеди действительно надо было это сделать. В то минуты, когда они вдвоем стояли у постамента для гроба, он шепотом обещал Жаклин распорядиться насчет гроба. Но для этого он должен был вернуться в Восточный зал и попросить открыть крышку гроба. Пока почетный караул лейтенанта Соутелля торжественно сменял у гроба подразделение лейтенанта Берда, гроб открыли.
Брат президента потребовал, чтобы стоявшие возле гроба члены почетного караула отошли в сторону, и он в одиночестве приблизился к гробу. Так впервые Роберт Кеннеди увидел тело покойного. Достаточно было одного взгляда, и он понял: да, Джекки была права. Однако он не мог единолично решить столь важный вопрос. Доводы Макнамары, несомненно, имели под собой основание, и с ними нельзя было не считаться. Джон Кеннеди был супругом Жаклин и членом семьи Кеннеди, но он также был главой американского государства. Многие близкие ему люди — в том числе О’Доннел и О’Брайен — считали, что выставить закрытый гроб будет отступлением от традиций. Поэтому Роберт Кеннеди хотел еще раз проверить правильность своего решения. Войдя в вестибюль со следами слез на лице, он попросил ожидавших его там людей еще раз войти в зал, взглянуть на останки президента и затем сказать ему, как, по их мнению, следует поступить. Он пояснил свою просьбу словами:
— Джекки настаивает, чтобы гроб был закрыт.
Возможно, его поведение оказало на них воздействие. Может быть, результаты были бы иными, если бы Роберт Кеннеди не сказал о пожелании Джекки, хотя ото маловероятно, ибо Макнамара оказался затем в абсолютном одиночестве. Из всех тех, кто был в зале и видел покойного — Роберт Макнамара, Артур Шлезингер, Чарлз Сполдинг, Билл Уолтон, Нэнси Таккерман, Фрэнк Моррисон и доктор Инглиш, — лишь доктор и министр обороны считали, что тело покойного вполне презентабельно. Однако доктор Инглиш сказал, что в принципе возражаем против открытых гробов.
Однако приговор, вынесенный остальными, был решителен. Зная твердость характера Роберта Кеннеди, они не пытались смягчить свои суждения. Артур Шлезингер и Нэнси Таккерман вернулись в вестибюль.
— Это кошмарно, — высказал впечатление Шлезингер. — На первый взгляд мне показалось, что все в порядке. Но ведь я близорук, и по мере того как я подходил ближе, президент становился все менее и менее похожим на себя. Он весь какой-то восковой.
Нэнси еле слышно проговорила:
— Он действительно не похож на себя.
Сполдинг с грубоватой прямотой заявил, что лицо покойного похоже на резиновые маски, которые продают в игрушечных магазинах.
Он убедительно просил Роберта закрыть гроб.
С глазами, полными слез, министр юстиции повернулся к художнику Биллу Уолтону и прошептал:
— Пожалуйста, посмотрите. Я хочу знать ваше мнение. Уолтон смотрел, насколько у пего хватило выдержки, затем он сказал Роберту Кеннеди:
— Не позволяйте открывать гроб. Это не президент, это восковой манекен.
Предвосхищая ссылки на то, что это похороны главы государства, а именно такова была аргументация Макнамары, Шлезингер заверил Роберта Кеннеди, что он имеет убедительный прецедент в истории. Гроб Рузвельта также был закрытым.
— Не оставляйте его открытым, — умолял Уолтон.
— Вы правы, — резко сказал Кеннеди, — закройте гроб, — и, круто повернувшись, пошел наверх в сопровождении Сполдинга.
Сэлинджер сообщил об этом решении прессе, и, несмотря на то что телевизионные станции отчаянно боролись за всякий новый кадр, они проявили достойный такт, не создав никакой шумихи вокруг этого решения. Но и после этого сообщение о закрытом гробе вызывало много толков. Бесчисленное множество телезрителей по всей стране были убеждены, что гроб закрыли, чтобы что-то скрыть.
Журнал «Тайм» в номере от 6 декабря 1963 года сообщил своим читателям, что «гроб нельзя было открыть ввиду того, что лицо президента было сильно изуродовано». Объяснение журнала было сплошным вымыслом от начала до конца. Ни одна из пуль не изуродовала лица президента. Когда жена смотрела на него в Парклендском госпитале, черты его лица не были обезображены. Однако лицо покойного позднее подверглось косметической обработке, и именно это вызвало возражения у близких. Если строго следовать хронологии, то слова Джекки при виде тела супруга утром в воскресенье здесь неуместны. Однако суть ее наблюдений имеет прямое отношение к тому, что описывалось выше. «Это не был Джек. Это был, скорее, экспонат из музея мадам Тюссо».
В Белом доме не осталось ни одного тихого уголка. Повсюду велись бесконечные, непрерывно повторяющиеся по своему содержанию беседы — в ванных комнатах, туалетных комнатах и даже в зале около постамента с гробом.
В такой обстановке и особенно в столь ранний час всякий декорум утратил смысл.
В это утро, сидя за рулем своего автомобиля, специальный помощник президента высказал, пожалуй, наиболее точный прогноз грядущих дней.
Выходя из Белого дома, Артур Шлезингер предложил Макнамаре довезти его до дому. Когда он остановил машину в небольшом жилом квартале, прилегающем к фешенебельной площади Дюпон-сёркл, серая предрассветная мгла все еще окутывала улицы. Как следует из дневника Шлезингера, славящегося своим быстрым пером, Макнамара сказал ему:
— Страна понесла такую потерю, восполнить которую возможна будет лишь лет через десять, и в настоящее время на горизонте не видно ни одной фигуры, способной выдержать сравнение с президентом Кеннеди в качестве национального лидера.
Макнамара полагал, что Голдуотер уже вышел из политической игры и Никсон — наиболее вероятный кандидат от республиканской партии. Борьба между кандидатами от демократической партии, по его мнению, была бы для нее самоубийственной.
Макнамара добавил, что он лично недостаточно знает Джонсона и не знаком со стилем его работы, но высказал предположение, что новый президент сосредоточится главным образом на подготовке к выборам в 1964 году.
Их озабоченность по поводу нового президента росла, и образ его, подобно наступившему рассвету, казался им расплывчатым и серым. Министр обороны рассказал о своем полете с Джонсоном на вертолете с аэродрома Эндрюс к Белому дому. Хотя президент и убеждал его остаться на прежнем посту, Макнамара заметил, что он не уверен, удастся ли им сработаться.
Когда Макнамара вышел из машины, наступило утро, кругом еще виднелся туман, но уже рассвело. Шлезингер решительно заявил, что он немедленно подаст в отставку. По его глубокому убеждению, «уйти должны были они, то есть все те, кто работал с Кеннеди, оставив Джонсона со своим окружением». Шлезингер заметил, что «правительственный кабинет отличается от аппарата Белого дома. Последний формируется сугубо на личной основе. Но и здесь есть одно исключение: Мак Банди, создавший должность специально для себя».
Шлезингер был убежден, что аппарат Кеннеди, вся его, так сказать, «служебная семья» никогда не сумеет стать близкой Джонсону. В отличие от этого кабинет(правительство) Кеннеди вполне мог стать кабинетом Джонсона. Но это был уже особый вопрос.
Для бывшего профессора Гарвардского университета Артур Шлезингер был слишком хитер. Макнамара невинно строил вслух различные предположения относительно предстоящих выборов, а его добровольный шофер, обычно столь говорливый, на этот раз слушал его со сдержанностью, достойной Кеннета О’Доннела:
Макнамара был республиканцем, а Шлезингер рьяным приверженцем демократической партии, и хотя он в тот момент воздержался от каких-либо высказываний, его взгляды на избирательную кампанию были куда пристрастнее, чем у Макнамары. Шлезингер задавал себе вопрос: должен ли Линдон Джонсон быть кандидатом от его партии на предстоящих выборах? Он уже готовился к съезду демократической партии в Атлантик-Сити. Покинув площадь Дюпон Сёркл, он поехал к председателю Национального комитета партии Джону Бейли и спросил его, можно ли отказать новому президенту в выдвижении его кандидатуры от демократической партии. Как рассказывает Бейли, он ответил, что «с формальной точки зрения это вполне возможно, но в результате этого демократическая партия потерпит поражение на выборах». Шлезингер высказал мнение, что партия при любых обстоятельствах потерпит поражение и что победят либо Рокфеллер, либо Никсон, заручившись большинством голосов в «крупных промышленных штатах». Затем он задумался и добавил:
