Проблема была в том, что она привлечет к себе внимание. Она не хотела этого не столько из-за приличий, сколько из боязни нарушить естественный ход тех странных событий, свидетелем которых она стала, а также из нежелания показаться смешной, если ее застанут за тем, как она шпионит за двумя молодыми людьми, столь близкими ее семье. Она заставила себя удовлетвориться еще одним медленным проходом перед стеклянными дверями.
Щебечущие голоса нарушили ее погруженность в собственные мысли. Они принадлежали трем женщинам, вышедшим из столовой для женщин и приглашенных ими гостей. Это были женщины среднего возраста, с седеющими волосами и пухлыми пальцами, унизанными кольцами, одетые в бальные платья и с драгоценностями на шеях и запястьях, как будто они только что пришли с какого-нибудь bal de societe[29] . Подойдя к двери бара, они остановились, и одна из них сделала повелительный жест рукой, повернувшись к стеклянным дверям. Из комментариев, которыми они обменялись, было ясно, что они бы уже направились домой, если бы могли оторвать своих мужей от напитков. У них было хорошее настроение, но все же они ожидали своих мужей слегка нетерпеливо.
Аня встала за их спинами и попыталась заглянуть. Она сделала шаг влево, потом вправо. Вот и Муррей стоит у стойки бара рядом с еще одним мужчиной, который выглядит американцем. Мужчины разговаривали, наклонив головы друг к другу, как будто бы не хотели, чтобы их кто-нибудь услышал. Однако Аня увидела, как другой американец полез рукой в карман и вытащил оттуда кошелек. Он подозвал к себе помощника официанта, убиравшего грязную посуду, – мрачного молодого человека с гладкими светлыми волосами и изрытым оспой лицом. Американец что-то сказал ему, а затем дал монету. Светловолосый молодой человек взял ее, а затем направился к двери черного хода, снимая на ходу передник, достававший ему до щиколоток. Затем американец вытащил из кошелька еще одну монету и бросил ее на стойку бара. Они с Мурреем стоя поговорили еще несколько минут, а затем вместе направились к двери.
Между Аней и двумя мужчинами было несколько столиков и достаточно много людей. Она прикинула расстояние до дамской столовой и расстояние до лестницы и выбрала лестницу. Не обращая внимания на взгляды трех леди, ожидавших своих мужей, она скорее торопливо, чем с достоинством направилась к лестнице и спустилась по ней до первого поворота.
Потом она замедлила шаг, хотя все же продолжала двигаться достаточно быстро. Обогнув одну из больших круглых стоек перил внизу лестницы, она спустилась еще на несколько ступенек и вошла в дверь, которая вела к ротонде. Там она замерла, прислушиваясь.
Лицо мужчины, разговаривавшего с Мурреем, показалось ей знакомым, но она никак не могла вспомнить, где его видела. Она была уверена, что не видела его в последнее время и в том, что он не был из числа друзей Муррея, которых она иногда встречала на различных общественных мероприятиях.
Это было странно: обычно мужчины выбирают в секунданты своих друзей, так как они скорее всего позаботятся об их интересах в том, что касается дуэли. Возможно, этот мужчина был хирургом, которого предпочитали американцы? Присутствие хирурга на месте дуэли было необходимо.
Раздался звук шагов двух мужчин, спускающихся по мраморным ступенькам, а затем выходящих через главный вход отеля. Аня с нетерпением ожидала Эмиля. Секунды шли. Что он делал? Она уже вышла оттуда, где пряталась, поставила ногу на ступеньку небольшой лестницы, ведущей в вестибюль, когда услышала, как он торопливо спускается по главной лестнице. Подавив безумное желание расхохотаться, она скрылась и подождала, пока он тоже не вышел из дверей отеля, распахнутых двумя подобострастными швейцарами. Как только он скрылся из виду, она последовала за ним.
Было уже поздно. Большинство балов закончились, и люди уже направлялись по домам. Даже шумные ватаги подонков вроде женщин из борделей и их грубых клиентов разошлись по своим привычным притонам. Время от времени встречались группки пьяных мужчин. Иногда по улице проезжал сияющий экипаж с ливрейным кучером, а иногда скакал верхом на лошади мужчина, небрежно накинув плащ поверх измятого костюма, направляясь домой. Мусор и отбросы усеивали улицу. То тут, то там можно было увидеть мужчину или женщину в лохмотьях, которые рылись в отбросах. Никто не приставал к Ане, никто, казалось, ее даже не видел. Вид вдовы был настолько привычным и уважаемым в Новом Орлеане, что она была почти невидима.
В течение какого-то времени казалось, что Муррей пошел тем же путем обратно, возможно, возвращаясь в дом Гамильтонов. Однако он прошел мимо него, едва бросив на него взгляд, миновал еще два квартала, а затем повернул направо, направляясь к реке. Аня, у которой от ходьбы в бальных туфлях болели ноги, серьезно подумывала о том, чтобы свернуть в собственные ворота и прекратить эту странную охоту. Казалось, в ней нет никакого смысла, но у нее не было достаточно времени, чтобы задуматься об этом. Единственное, что заставляло ее идти по следу, была уверенность в том, что если она сейчас сдастся, то все равно не сможет заснуть, ломая себе голову над тем, чего хотел Эмиль. Любопытство. Равель предупреждал ее однажды на этот счет. Как давно это, казалось, было.
Квартал остался позади. Инстинктивно она почувствовала, что знает, куда направляется. Она проходила здесь совсем недавно. Ее сердце екнуло, и, оглянувшись вокруг, она увидела пивные, трактиры и надписи в окнах, свидетельствующие о том, что в верхних этажах размещались комнаты для азартных игр. Спереди доносились звуки музыки, «пьяные крики и виднелся свет. Если Муррей скоро не остановится, они все выйдут на Галлатин-стрит.
Он не остановился. Муррей и шедший вместе с ним мужчина свернули влево и были поглощены шумной и беспорядочной жизнью самого печально знаменитого района города. Аня увидела, как Эмиль остановился на углу улицы, и в свою очередь тоже притормозила, ожидая, чтобы он пошел вперед. Однако он не отправился тут же вслед Муррею, а стоял, расставив ноги и держа трость обеими руками как оружие, и следил взглядом за двумя другими мужчинами.
Шелковый цилиндр Эмиля, атласные отвороты и тонкий материал фрака блестели в свете лампы, и Аня тут же подумала, как неуместно он выглядит здесь в своем вечернем костюме. Предосторожность, только что предпринятая им, была совершенно естественной для человека, который знал, что ступает на опасную территорию? С другой стороны, Муррей, хотя и был одет практически так же, повернул на Галлатин-стрит, как если бы это была любая другая улица.
Аня нахмурилась. Указывали ли действия Эмиля на то, что ему было известно это место и необходимость держаться здесь настороже, или он всего лишь с опаской относился к улице, известной своей дурной репутацией? Как объяснить явную беззаботность Муррея: ему незнаком теневой характер этой улицы, или, наоборот, он слишком хорошо знал его и поэтому не боялся?
