— Сад уничтожен! — возмутилась она. — У нас больше не осталось ни одной целой стены. Пойду принесу вам поесть. Одевайтесь!
Когда она вернулась, Франсуа не только не оделся — его рубашка, запачканная кровью, сушилась у огня, — но и Лежал на постели.
— Вы разрешите? Я очень устал.
— Вы, неутомимый, и устали? Я впервые слышу от вас такое…
— Что бы вы обо мне ни думали, я не железный, а если вы хотите все знать, то больше всего у меня устало сердце. Так тяжело обнаружить, что мы с вами противники. Пока вы были в Париже, меня это не волновало, но теперь вы, похоже, сделали свой выбор…
— Мне не надо было выбирать: я на стороне права и короля. Кроме того, этот лагерь выбрал мой муж…
— Сядьте рядом со мной, дайте мне этот кусок хлеба и ветчину, которые вы держите словно святые дары!
Она осторожно поставила маленький поднос рядом с Франсуа. Сильви, сев по другую сторону, смотрела, как он с волчьим аппетитом уплетает хлеб и мясо. Какая стихийная сила жила в нем! Франсуа, раненный, потерявший много крови, ел и пил так беззаботно, с таким удовольствием, словно находился на пикнике в Вандомском парке или в садах замка Шенонсо, хотя через два часа он мог погибнуть.
Кончив есть, Франсуа поставил на пол поднос, потом взял за руку Сильви, которая сделала попытку встать.
— Нет, посидите со мной еще немного!
— Я хотела бы взглянуть, как идут ваши работы в саду. Воспользуйтесь этим, чтобы отдохнуть…
— Я уже отдохнул… Сильви, не знаю, как мы выйдем из этой авантюры, опасности которой я прекрасно сознаю. Может случиться так, что я оставлю свои кости в вашей земле, но, поскольку в эти минуты мушкеты взяли передышку, не можем ли мы сделать то же самое?
— Что вы хотите сказать?
Он сел рядом с Сильви и удержал ее, когда она пыталась отодвинуться.
— Что вы не будете пытаться снова убежать и выслушаете меня! Уже долгие месяцы мы причиняли ДРУГ Другу много боли, мы мучаемся при каждой встрече, хотя и любим друг друга… Не возражайте! Мы ведем себя так же глупо, как страус, считающий, что он спрятался, уткнув в песок лишь голову. Вспомните о саде, Сильви… о саде, где, не появись этот болван Гонди, мы пережили бы счастье, ибо принадлежали бы друг другу…
Последние слова он прошептал ей почти на ухо, и Сильви почувствовала, как ее охватывает дрожь, но совладала с собой. — Это правда, — ответила она голосом, которому надеялась придать спокойствие. — Аббат де Гонди спас меня.
— Подобное спасение будет стоить жизни этому дураку, — недовольно возразил Франсуа и вдруг неистово обнял Сильви. — Он не позволил мне сказать и доказать тебе, как сильно я люблю тебя…
— Отпустите меня! Пустите, или я закричу!
— Тем хуже, но я рискну. Ты должна меня выслушать, Сильви, потому что мы, наверное, говорим в последний раз… Сильви, выслушай меня, Сильви, умоляю! Попытайся забыть о том, кто мы теперь, и помни лишь о прежних счастливых днях…
— Когда вы не любили меня! — воскликнула она, пытаясь вырваться из его объятий. Но тщетно, ибо Франсуа держал ее крепко.
— Когда я не понимал, что люблю тебя, — поправил он, — ведь я считаю, что любил тебя всегда, с того дня, как нашел маленькую девочку, которая, босая, бродила в лесу Ане. Помнишь… я взял тебя на руки, чтобы отнести в замок, и ты не вырывалась. Ты обняла меня тогда за шею и прижалась ко мне…
О, это сладостное воспоминание! О, этот восторг их первой встречи! Сильви закрыла глаза, чтобы лучше вновь пережить их, тогда как ее щеку обжигало горячее дыхание Франсуа. Она понимала, что ее захлестывает бесконечная нежность. Однако Сильви еще пыталась сопротивляться, разжать нежные тиски, сжимавшие ее:
— Молчите! Ради Бога! Я закричу…
— Кричи, любовь моя! Я буду довольствоваться твоим криком, твоими губами, молниями твоих взглядов, жаром твоего тела! И Франсуа припал к ее губам таким обжигающим, таким страстным поцелуем, что Сильви показалось, будто она сейчас умрет. Сразу исчезло все: место, время, сознание того, кто она, и вообще сознание. В те минуты, что последовали за этим поцелуем, она наконец забыла обо всем, кроме Франсуа, которого обожала так долго. Может быть, Сильви еще пыталась бы бороться, если бы Франсуа вел себя грубо, поспешно, но он, хотя и был замечательный любовник, очень боялся разрушить хрупкие мгновения счастья и осыпал возлюбленную такими мягкими, нежными ласками, что она уже забыла обо всем. Их полное, одновременное слияние стало мигом вечности, когда им чудилось, будто они покинули землю и воспарили в светлую высь, одним из тех мгновений, что способны пережить люди, от века созданные друг для друга. Когда ослепительная волна снова опустила их на смятую постель, они прижались друг к другу, чтобы возобновить свой совместный путь, шепча слова любви, и время, казалось, забыло о них, словно они попали на необитаемый остров…
Так продолжалось до той минуты, пока за дверью не раздался голос Пьера де Гансевиля:
— Все готово, монсеньер. Надо ехать, и поскорее! Начинает светать, а у ворот уже ждут солдаты…
— Прикажи им выступать! Я вас догоню!
Бофор схватил одежду, которую надел кое-как, так как его стесняла раненая рука, Сильви с глазами, расширенными от ужаса, одевалась, не отдавая отчета в своих действиях. Они не сказали друг другу ни слова. Когда же они были уже одеты, единый порыв бросил их в объятия для последнего поцелуя, потом Франсуа оторвался от Сильви и выбежал из спальни. Снаружи слышались тяжелые удары тарана, которым били в дубовые ворота… Сильви вслед за Франсуа сбежала вниз. До нее донесся лишь перестук удаляющихся повозок.
В тот момент, когда они вышли на террасу, ворота обрушились, и на землю посыпались солдаты, орудовавшие тяжелым бревном. Через них перепрыгнул какой-то человек, и Сильви, вскрикнув от страха, увидела мужа, вернее, догадалась, что это он, так как бешеная злоба до неузнаваемости исказила лицо Жана, когда тот заметил, что из его дома вышел Бофор. Жан выхватил шпагу и, подняв ее высоко над головой, бросился на незваного гостя с криком:
— На этот раз я убью тебя, вельможный вор!
Франсуа молча обнажил шпагу и резко оттолкнул Сильви, которая хотела встать между мужчинами. Корантен, прибежавший вслед за Фонсомом, остановил ее порыв и крепко удерживал.
— Это их дело, госпожа Сильви! Вы не должны вмешиваться.
Солдаты, высадившие ворота, думали, наверное, так же, ибо остановились, зачарованные столь дорогим для военных людей зрелищем — красивой дуэлью.
Дуэль была захватывающая. По силе сражающиеся были почти равны. Они, не говоря ни слова, вкладывали всю свою ярость в тонкое стальное лезвие, словно продолжающее их руки. Обманные приемы, уходы, смелые выпады, дерзкие атаки — вся гамма смертоносной фехтовальной игры была столь изумительной, что иногда раздавались даже аплодисменты. Опустившись на колени, Сильви истово молилась, хотя и не сознавала, за кого именно. И вдруг произошла трагедия. Послышался приглушенный стон, когда шпага Бофора вонзилась в грудь противника. Фонсом рухнул как подкошенный.
