На основании полученных инструментальных данных позже были определены высоты этого пика и связанных с ним видимостью соседних вершин. Оказалось: западная вершина Кинзилюкского гольца, что возвышается над слиянием Кинзилюка с Кизиром, равна 2158 метров над уровнем моря, ниже вершины, на которой мы стояли, всего на 13 метров. Наивысшая отметка Кинзилюкского хребта 2219 метров – Фомкин голец, из-под которого вытекает Фомкина речка. Пирамида – главная вершина Канского белогорья – имеет 2258 метров, ледник Кусургашева – Арзагайская группа – 2426 метров. Некоторые вершины Фигуристых белков достигают 2550 метров, наивысшие гребни этих белков группируются между вершин Прорвы и Кизира.
По абсолютным отметкам Кинзилюкский хребет уступает соседним, но по дикости и разрушениям он мало отличается от них.
Мы выложили на вершине тур, оставили под ним в березовом конверте технические данные для будущих строителей и наблюдателей, спустились в лагерь. Теперь мои мысли были заняты предстоящей поездкой на Казыр и к Грандиозному.
За время, пока я буду в отлучке, Кудрявцев с двумя рабочими должен будет съездить на девяти лошадях на Кизир за грузом, а Пугачев с остальными займется заготовкой мяса на обратный путь в жилые места и сделает лабаз для груза. Со мной поедут Днепровский и Лебедев.
От безделья в лагере стало скучно. Вечером долго засиделись у костра. Самбуев починял седло. Павел Назарович на голой ноге сучил дратву, Алексей крошил черемшу для завтрака. У его ног примостился Курсинов. Он снял вконец порванный поршень, безнадежно осмотрел его, затем стал ремнями стягивать дыры. Остальные бесцельно следили, как огонь пожирал сушник.
– Ты послушай, Алеша, куда зашли, – сказал Курсинов, отбрасывая поршень и поворачивая голову к повару, – а получается вроде напрасно. Эх, Мошков, Мошков, какую тебе казнь придумать!! – добавил он гневно.
– А я не верю, Тимофей Александрович, чтобы он просто забыл про нас, – ответил Алексей равнодушно. – Сердца, что ли, у него вдруг не стало, может, запил или еще лучше с ума сошел – другого ничего не придумаешь. Простить ему, и по-моему, нельзя. Чего доброго и не выберемся отсюда.
Ночью случилась совершенно необычайная история, вызвавшая у нас много разговоров. Лагерь наш стоял на главной звериной тропе, по которой мы пришли. День и ночь по ней ходят медведи, маралы. Левку и Черню мы держали на цепи, иначе они совсем не жили бы в лагере. И вот в полночь, когда все спали, вдруг к лагерю прибежали табуном лошади и пугливо стали храпеть. Собаки подняли лай, долго неистовствовали, пытаясь сорваться с привязи. Днепровский выстрелил в ночную темноту, и все стихло. Собаки успокоились, лошади разошлись по поляне. Утром Алексей пошел к болоту, где у него в дерновой почве было спрятано ведро с мясом, но вернулся с пустыми руками.
– Ребята, кто взял котел? – спросил он, обращаясь ко всем, думая, что кто-то подшутил над ним.
Ему никто не ответил. Кому нужен был его котел! Пошли на болото, увидели медвежий след, тогда только вспомнили про ночную тревогу. Но где же ведро? Не мог же медведь унести его с собою. Стали искать. Оно оказалось на тропе, и мы увидели на нем возле ушек две ясные вмятины от зубов хищника. Они служили бесспорным доказательством проделки медведя. Мясо он съел, а ведро бросил. Все это совершенно не вязалось с нашим понятием об этом звере. Неужели его не пугал звук железа, лай собак, костер и, наконец, людской говор? Каковы бы ни были наши сомнения, а факт остался фактом – ведро с мясом стащил ночной гость.
К истокам Прямого Казыра
Было раннее утро, когда мы покинули лагерь. Где-то за уступами гор торжественно поднималось солнце. Серебрились суровые вершины Кинзилюкского хребта, но в цирках еще копился мрак и на дне ущелья лежал затяжной утренний туман. Лохматые кедры, цветистые травы, сырые от росы камни – все дышало свежестью убежавшей ночи. Ни комара, ни мошки. Хорошо здесь ранним утром в часы общего примирения.
За поляной звериная тропа раздвоилась. Мы поехали правой, более торной. Она привела нас к броду через Кинзилюк и завиляла вдоль берега к вершине.
Наш караван состоял из пяти лошадей, две из них шли под вьюками. Шествие замыкал Черня, привязанный к седлу коня, на котором сидел Прокопий. Я ехал на своем любимце – Бурке. Нервно похрустывая удилами, конь просил повод. Тонкие упругие ноги месили влажную траву и вдрызг ломали скалы, отраженные в лужах. А уши непрерывно пряли, сторожко прислушиваясь к сумрачному лесу. Чуть шорох или посторонний звук, и он, вмиг встрепенувшись, шарахался в сторону или бросался вперед, увлекая за собой остальных лошадей.
Тропа, как и река, полукругом огибает крутые склоны Кинзилюкского хребта. Ущелье постепенно расширяется, светлеет, лес начинает редеть, уступая место полянам, с буйным высокотравьем. Впереди, в просветах кедров и берез, неожиданно блеснуло зеркало небольшого озера, с каменистым дном. Тропа перевела нас через реку, протекавшую здесь небольшим ручьем, и потянулась на юг к показавшемуся впереди перевалу.
– Тсс… – донесся до слуха предупреждающий шепот Лебедева, ехавшего следом за мною.
Я оглянулся и задержал коня. Слева на седловине хребта появился крупный бык-марал. Он подошел к снежному пятну и замер как бы в раздумье, не зная, куда идти. С высоты ему лучше были видны долина, прикрытая теплой шубой лесов, распадки, украшенные альпийскими цветами, и кормистые мысы, простеганные кедровыми перелесками. Не замечая нас, он вдруг повернулся всем корпусом влево, постоял, пощипал траву и, не задерживаясь, направился по травянистому склону к вершине, куда пробирались и мы. Судя по его размашистым шагам, по тому, как высоко он нес свою голову, убранную зрелыми пантами, можно было предположить, что под ногами у него торная тропа. Если это так, то она идет из Орзагайской долины куда-то на юг, может быть, даже нашим направлением. Это открытие обрадовало нас. Мы тронулись дальше.
Справа, в глубоком разрезе скал, хорошо виден край цирка, подпирающий с востока Двуглавый пик с большим озером, описанным мною раньше. С его почти отвесной кромки вырывается бурлящим потоком ручей. Какое чудесное зрелище: вода, падая с огромной высоты, то скользит по отвесным скалам, то скачет затяжными прыжками по уступам, пока не достигнет россыпи у подножья хребта.
Мелкая, липкая мошка лезла в рот, уши, пробиралась под одежду, комары, несмотря на жару, присасывались к лицу, к рукам и своим монотонным жужжанием издевались над нами на расстоянии.
Скоро слева подошла тропа, на ней мы увидели следы только что прошедшего впереди марала-быка. Теперь не было сомнения в наличии прохода с Кинзилюка на Орзагай. Дальше от нас, вправо, стали отделяться мелкие тропки, и мы подъехали к реке, протекающей здесь узким потоком по дну глубокого русла. Сюда подходят несколько троп и с противоположной стороны Кинзилюка. Тут оказался источник с явным запахом сероводорода, с тухлой на вкус водою, которую охотно пьют маралы. Она вытекает из щелей наклонной к руслу левобережной скалы и имеет совсем незначительный дебит.
