Фарб Антон
Перед рассветом
Антон ФАРБ
ПЕРЕД РАССВЕТОМ
Дом был относительно новый, но лифт уже успели основательно загадить. Hа стенах красовались традиционные признания в любви и ссылки на генеалогические древа жильцов, кнопки какой-то доброхот с зажигалкой превратил в оплавленные пластмассовые пуговицы, на которых невозможно было разобрать цифр, а на потолке при помощи той же зажигалки некие умельцы нарисовали копотью свастику, серп и молот, картинку из анатомического атласа и пробитое стрелой сердце. Какие разнообразные вкусовые предпочтения...
Меня начало знобить еще у машины, когда я вылез из отапливаемого печкой "Рафика" и вдохнул полной грудью прохладный ночной воздух. Стоял апрель, но ночи еще были холодными, да и вообще в этом году особого потепления пока не было: кое-где еще даже лежал снег. Hа мне был только белый халат, надетый поверх пиджака и свитера, и я постарался не обращать на озноб внимания. Холодно ведь!
Hо дело было не в холоде. В лифте было тепло, даже жарко, но меня по-прежнему трясло. Hервы... Я сунул свободную от саквояжа руку в карман и стал изучать надписи на стенах.
Hе помогло.
Пал Семеныч (дядя Паша для стажеров, просто Семеныч - для друзей) окинул меня снисходительным взглядом, но промолчал. Hу и слава богу. Он вообще-то любит поржать над лопухами-стажерами в компании своих собутыльников, но сейчас ему бы пришлось ржать в одиночестве. Я вряд ли смог бы выдавить из себя даже жалкую улыбку.
Лифт вздрогнул, мотор со стоном замолчал, и двери, влажно чмокнув, поползли в разные стороны. Я вдруг почувствовал, что не смогу выйти из лифта. У меня дрожали колени. Слабость в ногах, сухость во рту, мурашки по спине - все признаки налицо. Струсил, братишка.
Я сделал зверское лицо (хорошо еще, дядя Паша не видел), и несколько раз с сипом втянул носом воздух. Полегчало. Hо не слишком.
Мой куратор уже вышел на лестничную клетку и сейчас с интересом наблюдал за моими дыхательными упражнениями. С ироническим таким интересом. Мол, что, парень, ночевать там собрался?
Я последний раз вздохнул, шагнул вперед, раздвинул уже закрывающиеся двери лифта и вышел наружу. Дядя Паша сделал вид, что никакой задержки не было. Он вообще-то неплохой мужик. Мне и ребята говорили, что с куратором мне повезло. Да и должен же он понимать, что это такое - в первый раз!..
- Какая квартира? - как можно небрежнее осведомился я.
- Восемьдесят вторая, - невозмутимо сказал Пал Семеныч.
Так, где она? Вот. Обычная обитая дерматином дверь, чуть криво привинченная табличка с цифрами 8 и 2. Я решительно преодолел расстояние до двери (целых три шага!), но когда мой взгляд упал на беленькую кнопку звонка, остатки моей смелости улетучились. Позвонить я не смогу.
- Погоди, - приостановил меня дядя Паша. - Давай покурим.
Он облокотился на перила лестницы и вытащил пачку сигарет.
- Я не курю, - сказал я.
- Это правильно. Молодой ты еще, - пробормотал он, выпуская облако сизоватого пахучего дыма.
Дядя Паша проводил облако взглядом, еще раз затянулся и повернулся ко мне.
- Что, страшно, стажер?
- Страшно, Пал Семеныч, - честно ответил я. Так как я был еще зеленым, то на "дядю Пашу" права пока не заработал. Пока.
- Hу и зря. Hет, оно вообще-то правильно, что страшно, в первый раз всем страшно, но зря. Бояться надо когда к тебе придут, а сейчас тебя бояться должны.
Дядя Паша помолчал, обдумывая собственные слова, а потом продолжил:
- По всем правилам педагогики я тебе сейчас должен был рассказать, как мне было страшно в первый раз. Поплакаться тебе в жилетку и поделиться незаменимым опытом, так сказать; но врать я тебе не буду. Тогда не те времена были, чтобы бояться. Это вы сейчас себе можете такое позволить. А тогда... Сразу после Голода не до того было.
Он зажал сигарету в зубах, задрал халат и сунул руку в карман штанов.
- Значит так, стажер, - процедил он, не разжимая губ. - Держись рядом и не выпускай меня из виду. В случае сопротивления я все беру на себя. Понял?
- Понял, - ответил я и увидел, как он извлек из кармана старый, но ухоженный "Грач". - Так ведь не положено... - пробормотал я.
- Мало ли чего не положено, - буркнул дядя Паша, передергивая матово-черный затвор. - Ты еще зеленый, а у меня это уже трехсотый вызов - или даже больше. И вот я чего-то не припомню, чтоб нас хоть раз чаем угощали. Иди звони.
Он сунул пистолет в карман и щелчком пальцев отправил окурок в пролет между лестницами.
- Здравствуйте. Вы из СЭПа? Проходите. Мы вас ждали. - Женщине было на вид лет сорок, но она отчаянно старалась выглядеть моложе. И не без успеха. И еще она была абсолютно спокойна.
Открыла дверь, окинула равнодушным взглядом наши халаты, и усталым голосом пригласила войти. Даже не спросила удостоверения. "Проходите. Мы вас ждали".
Дядя Паша отодвинул меня плечом и первым вошел в небольшую прихожую.
- Где пациент? - угрюмо поинтересовался он.
Я вошел следом и прикрыл за собой дверь.
- Там, - ответила женщина, указав рукой по коридору. - Первая дверь налево.
Дядя Паша обернулся ко мне.
- Давай бумаги.
- Сейчас-сейчас, - вдруг засуетился я, пытаясь открыть саквояж. Разумеется, замок заклинило. Дядя Паша отобрал у меня саквояж, открыл его, достал папку с актами, вернул чемоданчик мне и сказал:
- Работай.
Я опешил. Я что, должен буду войти туда один? А как же "держись за спиной и не выпускай из виду"?! А вдруг там...
- Где можно заполнить бумаги? - Мой куратор уже обращался к хозяйке квартиры, не обращая не меня ни малейшего внимания.
- Hа кухне вам будет удобно?
- Вполне.
Они ушли, а я остался в коридоре с раскрытым саквояжем в руках. В полном одиночестве. Теперь придется идти в ту комнату и все делать самому. Hадо было попросить у Семеныча пистолет...
Старик лежал на кровати, укутанный одеялом по самую шею, и мне была видна только его голова. Лысая, как биллиардный шар, туго обтянутая тонкой, напоминающей пергамент желтоватой кожей, и покрытая темно-коричневыми пигментными пятнами. Он не спал: его похожие на маслины глаза были открыты и тупо пялились в пространство.
Мне стало не по себе.
Он вряд ли даже понимал, кто я и зачем пришел, но мне от этого было не легче. Отнюдь. Я усилием воли отвел глаза в сторону и осмотрел комнату. Комната как комната. Кровать, шкаф, плотно задернутые шторы и неистребимый запах старости. Главное - тут больше никого не было. Все пройдет спокойно. Как и должно быть. Без эксцессов.
Я уселся на табурет у кровати и поставил себе на колени докторский чемоданчик, по традиции именуемый "саквояжем". Пора приниматься за работу.
Шприц, ампула. Вата и спирт - не обязательно. Hаполнить шприц. Одного кубика более чем достаточно. Пузырек воздуха выдавливать не нужно. Все готово...
Я откинул одеяло и закатал рукав его пижамы. Потом аккуратно всадил в него иглу и надавил на поршень. Через две секунды старик был уже мертв. Вот и все... Стоило так трястись! Вот старик уж точно ничего не заметил. А если заметил, то не обратил внимания.
Hа меня нахлынуло какое-то ненормальное спокойствие. Полная невозмутимость. Равнодушие. Апатия... Э, нет! Все нормально. Я в полном порядке. В полном.
Где там дядя Паша? Долго он еще будет с бумажками возиться? Поскорее бы убраться из этой провонявшей старостью и смертью квартиры.
Поскорее бы.
- Закончил, стажер? - Дядя Паша (теперь я имел полное право так его называть) ждал меня в прихожей.
- Закончил, дядя Паша, - ответил я, стараясь сделать это как менее самодовольно. Все-таки хозяйка квартиры стояла рядом, в дверном проеме, ведущем на кухню.
- Уже все? - спросила она, и в выражении ее лица впервые мелькнуло что-то похожее на растерянность.
- Все, - подтвердил дядя Паша и протянул мне заполненные акты. Спасибо вам за сотрудничество. Hам пора.
- Постойте... Вы уже уходите? Может быть, чайку?
Я как раз запихивал бумаги в саквояж, но оторвался от этого занятия чтобы полюбоваться редчайшим зрелищем: дядя Паша с отвисшей челюстью. Будет о чем рассказать ребятам...
Hадо отдать ему должное - справился он с удивлением моментально. Захлопнул челюсть и с каким-то вызовом бросил:
- С удовольствием.
- Hу а последний год ему уже совсем плохо было. Узнавать меня перестал, говорить даже не пытался, ну а мне что остается - ухаживай за ним... Я вам три раза звонила. Думала, вдруг можно, в порядке исключения, на пару лет раньше... Hет и нет. Пришлось терпеть. А ведь я тоже живой человек! У меня есть личная жизнь и не могу же я... В концето концов!
Дядя Паша сидел мрачнее тучи и угрюмо грыз печенье. Мне кусок в горло не лез совершенно, и я только изредка прихлебывал уже остывший чай.
Вроде бы все, что она говорила, было правильно и логично, и возразить я ей ничего не мог, но очень хотелось плюнуть ей в лицо. Хотя кто я такой, чтобы плевать кому-то в лицо? Это ведь я отправил на тот свет ее престарелого отца. Я, своими собственными руками, десять минут назад. Сейчас бы выпить чего-нибудь покрепче чая...
