Скорцени – лицом к лицу
Рассказ-быль
До того момента, пока я не пришел в назначенное место и не спросил «чико» – мальчугана, работающего полушвейцаром-полупосыльным, – «здесь ли длинный», и мальчуган ответил мне, что сеньор «длинный» поднялся на лифте «арриба» «вверх», – я не очень-то верил, что встреча состоится.
На всякий случай я опоздал на три минуты: я помню, как Черчилль описывал свое нежелание подниматься навстречу входящему русскому премьеру и как тот – тем не менее – каждый раз вынуждал его к этому.
В огромном пустом зале, на последнем этаже нового дома, сидели четыре человека: три мужчины и женщина. Я сразу узнал «длинного». Я шел через зал, буравил его лицо взглядом, который – казалось мне – должен быть гипнотическим, и видел глаза, зелено-голубые, чуть навыкате (не очень-то загипнотизируешь!), и шрам на лице, и громадные руки, лежавшие на коленях, и за мгновение перед тем, как человек начал подниматься, я почувствовал это, и он поднялся во весь свой громадный рост:
– Скорцени.
– Семенов.
– Моя жена, миссис Скорцени.
– Хау до ю ду?
– Хау ар ю?
– Миссис Скорцени из семьи доктора Ялмара Шахта, – пояснил «любимчик фюрера», штандартенфюрер и командир дивизии СС.
(Ялмар Шахт – рейхсминистр финансов Гитлера. Он дал нацистам экономическое могущество. «Осужденный к восьми годам тюрьмы, он вышел из камеры семидесятишестилетним. „У меня в кармане было две марки, – вспоминал Шахт. – Назавтра я стал директором банка“.)
– Что будете пить?
– То же, что и вы.
– Я пью «хинебра кон тоник» – джин с тоником, мой дорогой друг.
(Мы встретились в семь вечера, а расстались в три часа утра. Скорцени больше ни разу не произнес моего имени. Я стал его «дорогим другом». Безыменным «дорогим другом». Стародавние уроки конспирации? Стародавние ли?)
Два моих испанских знакомца, взявших на себя функцию гарантов нашей встречи, побыли те обязательные десять минут, которые приняты среди воспитанных людей. Поняв, что разговор состоится, они откланялись, пожелав нам хорошо провести время.
– Что вас будет интересовать, мой дорогой друг? – спросил Скорцени.
– Многое.
– Меня тоже будет кое-что интересовать. Меня особенно интересуют имена тех генералов в генеральном штабе вермахта, которые привели Германию к катастрофе. Кто-то из десяти самых близких к фюреру людей передавал в Берн по радио, вашему Шандору Радо – через Реслера – самые секретные данные. Кто эти люди? Почему вы ни разу не писали о них?
Когда я был в Будапеште, в гостях у товарища Шандора Радо, профессора географии, выдающегося ученого-картографа, трудно было представить, что этот маленький, громадноглазый, остроумный, добро слушающийчеловек руководил группой нашей разведки в Швейцарии, сражавшейся против Гитлера.
Он мне рассказал о Рудольфе Реслере, одном из членов его подпольной группы в Женеве:
– Я мало знал об этом человеке, потому что поддерживал с ним контакт через цепь, а не впрямую. Но я знал про него главное: он был непримиримым антифашистом. Казалось бы, парадокс – агент швейцарской разведки; состоятельный человек из вполне «благонамеренной» баварской семьи; разведчик, передававший по каналам лозаннского центра сверхсекретные данные в Лондон – пришел к нам и предложил свои услуги. Объяснение однозначно: Лондон ни разу не воспользовался его данными, а эти данные – Скорцени был прав – поступали к нему из ставки Гитлера после принятия сверхсекретных решений генеральным штабом вермахта. Единственно реальной силой, которая могла бы сломить Гитлера, был Советский Союз – поэтому-то Реслер и пришел к нам, поэтому-то он и работал не за деньги, он никогда не получал вознаграждений, а по долгу гражданина Германии, страны, попавшей под страшное иго нацистов.
– Почему вы назвали одного из ведущих информаторов Реслера, который передавал наиболее ценные данные из Берлина, «Вернером»? – спросил я тогда товарища Радо.
– «Вернер» созвучно «вермахту». Реслер никогда и никому не называл имена своих друзей в гитлеровской Германии. Его можно было понять: ставка была воистину больше, чем жизнь, – он не имел права рисковать другими, он достаточно рисковал самим собой.
(Видимо, у Реслера остались в рейхе серьезные друзья. Можно только предполагать, что он, мальчишкой отправившись на фронт, встретился там с людьми, которые – в противоположность ему самому – продолжали службу в армии, остались верны касте. Рудольф Реслер, «Люси», подобно Ремарку знавший войну, оставил иллюзии в окопах западного фронта и начал свою, особую войну против тех, кто ввергает мир в катастрофу. Можно только предполагать, что он тогда еще познакомился с лейтенантом Эрихом Фельгибелем, который во времена Гитлера стал генералом, начальником службы радиоперехвата в абвере. Он был повешен в 1944 году, после покушения на Гитлера. Можно предполагать, что Реслер был давно знаком с германским вице-консулом Гизевиусом, который также был участником заговора против Гитлера; если взять это предположение за отправное, то Реслер обладал двумя необходимыми радиоточками: из Берна он связывался по рации Гизевиуса, то есть по официальному каналу рейха, и – соответственно – по такому же официальному каналу генерального штаба получал информацию из Берлина.)
– Мои передатчики, – продолжал между тем Скорцени, – запеленговали станцию Радо, и я передавал каждое новое донесение Вальтеру Шелленбергу. Его ведомство расшифровывало эти страшные радиограммы из сердца рейха, и они ложились на стол двуликому Янусу, и тот не докладывал их фюреру, потому что был маленьким человеком с большой памятью.
– Двуликий Янус – это...
– Да, – Скорцени кивнул. – Гиммлер, вы правильно поняли. Мерзкий, маленький человек.
– И Гитлер ничего не знал обо всем этом?
– Нет. Он не знал ничего.
– Почему?
– Его не интересовала разведка – он был устремлен в глобальные задачи будущего рейха.
– Значит, инициатива по проведению операции «Грюн» исходила не от Гитлера?
– Нет.
– И Гитлер не слыхал о ней?
– Я тогда не был в ставке. Меня представили фюреру в сорок третьем.
(Здесь Скорцени явно «подставился»: зачем ему нужно было подчеркивать, что впервые он был у Гитлера в 1943 году? Работая против группы товарища Радо, он, естественно, не мог не знать о «великом шантаже», начатом летом и осенью 1942 года, когда Гитлер – по предложению Гиммлера – отдал приказ о разработке плана оккупации Швейцарии. Это понадобилось имперскому управлению безопасности для того, чтобы проверить эффективность работы противников рейха, затаившихся где-то в штабе. Дезинформация, санкционированная Гитлером, дала немедленные плоды: пеленгаторы Скорцени засекли радиопередачу из Берлина в Швейцарию – сообщались все подробности «плана Грюн». Для того чтобы установить тех, кто передавал эти сверхсекретные данные, следовало узнать людей, которые эти данные принимали в Швейцарии: по замыслу Шелленберга цепь следовало начинать разматывать с другой стороны, за кордоном, на берегу Женевского озера. Именно для этого Гитлер и отдал приказ генеральному штабу.)
– Значит, об этой игре со Швейцарией Гитлер не знал? – снова спросил я.
– Нет. Не знал.
– Это инициатива одного лишь Шелленберга?
– Видимо. Сейчас судить трудно. Во всяком случае, это – инициатива «середины», а не Гитлера. Зачем фюреру было нужно начинать игру со Швейцарией?
(Через несколько дней, получив данные агентуры из Швейцарии, которые свидетельствовали о панике в высших сферах страны, – в Берне понимали, что противостоять армиям Гитлера невозможно, – Шелленберг и предложил Роже Массону, руководителю швейцарской службы безопасности, провести тайную встречу. Шелленберг начал игру: он хотел предстать в глазах Массона другом Швейцарии. При этом само собою подразумевалось: дружба предполагает взаимность. «Игра» Шелленберга продолжалась год, но, несмотря на разгром группы советской разведки и арест Реслера, передатчик в Берлине продолжал работать, его не смогли обнаружить до конца войны.
Интерес Скорцени к этому вопросу двоякий: с одной стороны, его, участника провокации Шелленберга, не могла не интересовать тайна, так и не раскрытая нацистами, тайна, ушедшая вместе с Реслером. С другой – многие гитлеровцы, перешедшие после разгрома фюрера на работу к новым хозяевам – в штабы НАТО, с невероятной подозрительностью присматривались друг к другу: «А не ты ли передавал данные в Швейцарию? А не ты ли мнимый нацист?» Подозрительность – плохая помощница в работе, особенно когда в подоплеке секретности – страх перед мифической угрозой, стародавний, патологический страх.)
– Гитлер не знал об этом, – повторил Скорцени.
– А Борман?
– Что Борман?
Скорцени закурил; ответил не сразу и отнюдь не однозначно, не так, как о мертвом Гиммлере.
