Зиновий Юрьев
Брат мой, ящер
Пролог
Я брат драконам и товарищ совам.
Ветхий Завет, книга Иова, 30:29
Защищенная с трех сторон невысокими холмами мелкая морская лагунка, казалось, тяжело вздыхала своей темной водой и медленно ворочалась вместе с собравшимися в ней десятками самых разнообразных рептилий, которых примерно через шестьдесят миллионов лет благообразный английский анатом сэр Ричард Оуэн назовет динозаврами. Обложившись словарями, он в один прекрасный день выберет из греческого слова deinos — «ужасный», и sauros — «ящерица». Вместе — динозавры или ужасные ящеры. Но тогда ни об анатомах-палеонтологах, ни тем более о сэре Ричарде и слове «динозавры» никто и слыхом не слыхивал. И даже куска суши, что станет со временем называться Великобританией, тоже еще не было.
Огромный апатозаурус, иначе именовавшийся палеонтологами будущего бронтозавром, медленно поднял длинную шею, увенчанную тяжелой огромной головой, и посмотрел вверх. Как и всегда в последнее время, солнце едва просвечивало сквозь густую дымку, застлавшую, казалось, все небо. Дул холодный порывистый ветер, было зябко, и апатозаурус невольно поежился своим необъятным девяностотонным телом. Дрожь прошла по нему медленными волнами. Так трудно было привыкнуть к холодам. На мгновенье он вспомнил, как любил когда-то забираться в жаркие дни в воду. В воде он не чувствовал своего огромного веса и готов был, выставив длинную шею, простаивать в мелкой лагуне долгими блаженными часами. Но все это уплыло куда-то в даль, в прошлое, куда — он чувствовал — возврата не было.
Он посмотрел вниз на темную поверхность воды и десятки своих собратьев, молча смотревших него. Что он мог сказать им? Да, он был самый большой из них и самый сильный. И посему слыл самым мудрым. Да разве мог не быть мудрым тот, кто одним взмахом хвоста мог отправить на тот свет дюжину каких-нибудь там стегозавров? Кто внушал рептилиям поменьше и послабее страх и благоговение? Разве сила не мудрость? Вот почему все собравшиеся рептилии терпеливо жали слов Хозяина, как почтительно называли они гиганта.
Хозяин медленно покачал головой и с высоты своих двадцати пяти метров пристально посмотрел вниз на собравшихся. На мгновенье он задумался, как обратиться к динозаврам, покорно молчавшим в томительном ожидании — лишь камешки в их пищеводах и желудках, необходимые для перетирания растительной пищи, тихо постукивали. Друзья? Какие, к черту, они были ему друзьями, вся эта мелюзга? И что такое вообще друзья? Коллеги — да этого слова в меловом периоде, в котором тогда жили динозавры, и слыхом никто не слыхивал. Проще было издать привычный рев, что Хозяин тут же и сделал. Динозавры в лагуне испуганно вздрогнули.
— Мы, рептилии, народ неглупый, — трубно начал Хозяин. — Хуже-лучше, прожили на этой земле более двухсот миллионов лет, да что прожили — правили ею, а это, доложу я вам, кое-что да значит. Дураки не правят, дураками правят. Кто будет жить после нас — знать нам не дано, но держу пари — хотя, если разобраться, с кем его держать, такое пари? — что вряд ли кто-нибудь еще продержится на этой земле столько же. — «Пари», — усмехнулся он про себя. Какие пари? Если и найдет кто-нибудь когда-нибудь его кости, и не догадается, поди, чьи они. — Но всему, как известно, — продолжал он, — приходит конец, и недалеко то время, когда все мы окажемся в совсем других лагунах… Не по одному, не по двое, как бывало всегда, испокон века, а все мы. Весь наш род. — Хозяин вздохнул и добавил: — Мы, рептилии, всякой ерундой вроде вопросов «отчего» да «почему» голов себе никогда не забивали, потому и царствовали безраздельно на земле и в воде столько лет. Но посмотрим правде в глаза: с солнцем что-то случилось, о настоящих жарких днях мы уж и забывать стали. Яйца — наше будущее — высидеть как положено становиться все труднее. И рождаются детеныши все чаще хилые, одно слово — не бойцы и не жильцы. И самки тут ни при чем. Нас медленно душит холод. И не так уж далек тот день, когда последняя рептилия, издав рев, который останется без ответа, рухнет, чтобы уйти в лагуну, из которой никогда не возвращаются…
Хозяин вдруг яростно хлопнул своим гигантским хвостом, высоко поднял среди фонтана брызг многотонную голову и зарычал:
— Но вот что я вам скажу, рептилии. Тем, кто придет после нас, так просто от нас не отмахнуться. Природа не разбрасывается своими сокровищами, а наша мудрость относится к величайшим ее богатствам. Кто еще умеет так ловко продемонстрировать власть и силу, отнять пищу у слабого, разорвать врага, кто всегда поймает себе самку и застолбит территорию? Да никто! Так что не падайте духом, рептилии! Наши мозги еще долго будут править миром. Это предсказываю вам я, мои бедные родственники, я — Хозяин этой лагуны! Поэтому не печальтесь, зверье. И не думайте, что все мы исчезнем в одночасье. Мы еще поживем и поохотимся!
Часть первая
Рептильный комплекс, или R-комплекс, является древнейшей частью человеческого мозга и играет важнейшую роль в агрессивном поведении, стремлении господствовать на своей территории, в ритуальном поведении и установлении социальной иерархии.
Пол МакЛин, заведующий лабораторией эволюции мозга в Национальном институте психического здоровья, США.
Глава 1. Телефонный звонок
Если бы не телефонный звонок, который Ирина Сергеевна через несколько минут мысленно начала называть Звонком с большой буквы, она бы вообще и не запомнила то утро. Да и что, собственно, было запоминать? Отражение своего лица в запотевшем после душа зеркале в ванной, которое, казалось, давно уже не менялось, но которое — она это знала слишком хорошо — неуклонно старело? Вот и в тот день, отметив, что в корнях волос начинает проглядывать седина и пора в парикмахерскую на окраску, она попыталась помассировать мешки под глазами, но, как и следовало ожидать, они от этого никуда не исчезли. И не исчезнут, скорее даже наоборот, с какой-то злорадной жестокостью сказала она себе. И мешки будут потихоньку набухать и отвисать, и щеки, что с ними не делай, тоже будут покрываться сеточкой морщин и отвисать. Хорошо еще, если не станет походить на бульдога. Конечно, усмехнулась она, кое-кто делает себе подтяжку за подтяжкой, превращая физиономии в страшненькие фарфоровые маски. Но не она. Никогда.
Она еще раз посмотрела на свое отображение в зеркале и вдруг явственно, почти физически ощутила неумолимый ход времени. Стрела времени, как называют ее физики. И никто не знает, почему она летит только из прошлого в будущее и беспощадно пронзает все на свете, погребая за собой то, что остается позади. Зачем.
Стрела времени… Вот так она будет смотреть каждое утро на зеркало с облупившейся по краям амальгамой, и из сорокасемилетней женщины в зеркале с дьявольским упорством будет потихоньку вылезать притаившаяся до поры до времени старушка. Пока не вылезет окончательно и не уведет с собой туда, куда уходят в конце концов все старушки и старички. Впрочем, иногда и молодые.
Если разобраться, вся жизнь, собственно, и состояла в череде запотелых зеркал в ванной и неумолимом наступлении старости. И годы будут мелькать, как лицо в зеркале: сорок семь, пятьдесят семь, шестьдесят семь, семьдесят семь… Яша где-то вычитал пронзительные по печали слова старинной летописи: словно листвие падают дни человечьи. Упадет последний — и все. Ни зеркала, ни отражения, ничего… Что-то уж больно она сегодня меланхолически настроена, подумала Ирина Сергеевна и встряхнула головой.
В правой ноге тоненько стрельнула привычная боль, и она оперлась на левую. Когда Роман опять придет со своими иголками? Завтра, кажется.
И лаборатория ее была не лучше, если уж быть до конца честным с собой. Да, доктор биологических наук, да, один из ведущих специалистов по митохондриям, но Нобелевской ей не видать. Так себе, обычная ученая кляча. Бреди себе и бреди потихоньку. Без взлетов и падений. И даже без понуканий. Что делать, не нобелевский она материал. Нобель не для кляч. И прыть не та, и ржет немодно. Признаваться в своей заурядности нелегко, но она всегда презирала самовлюбленных дураков. Ну, если и не круглых дураков, то уж посредственностей точно.
Втирая в лицо крем, Ирина Алексеевна вдруг улыбнулась себе слегка вымученной улыбкой: а что, в самобичевании тоже есть свой кайф, как говорит ее дочь. До исламского шахсей-вахсея с его самоистязяниями ей, конечно, было далеко, но погрызть себя, если честно, она любила. Яша не раз ей говорил: переходи в ислам, детка, по крайней мере, будешь знать, для чего себя грызешь. Хоть местечко себе в исламском раю обеспечишь. Правда, без меня. Евреев туда не пускают.
Как раз в этот момент она услышала телефонный звонок. Она раздраженно накинула халат — кому там с утра невтерпеж — попыталась надеть тапки, но в одну так и не попала, и выскочила в коридор, где стоял телефон.
