Копелев Лев Зиновьевич
Утоли моя печали
Лев Копелев
УТОЛИ МОЯ ПЕЧАЛИ
Третья книга воспоминаний
Это заключительная книга автобиографической трилогии известного писателя, литературного критика, германиста Льва Копелева, вышедшей на Западе в издательстве "Ардис": "И сотворил себе кумира", "Хранить вечно" и "Утоли моя печали". В последней описана та самая "шарашка", где вместе работали "зеки" - А. Солженицын, Л. Копелев, Дм. Панин, ставшие прототипами героев романа А. Солженицына "В круге первом".
ОГЛАВЛЕНИЕ
Глава первая. МАРФИНСКАЯ ШАРАШКА
Глава вторая. ДВАЖДЫ ИЗМЕННИК
Глава третья. ИЗУЧАЕМ РУССКУЮ РЕЧЬ
Глава четвертая. ПРИЗНАНИЕ
Глава пятая. ЗАЧЕМ ВИДЕТЬ ЗВУКИ
Глава шестая. СЕРЫЙ
Глава седьмая. ФОНОСКОПИЯ. ОХОТА НА ШПИОНОВ
Глава восьмая. "БЕГУМА" И ДРУГИЕ КАПИТАЛИСТЫ
Глава девятая. ШКУРА ЗЕБРЫ
Глава десятая. ГОРЕ ОТ ЛЮБВИ
Глава одиннадцатая. КОНЕЦ ЭПОХИ
Глава двенадцатая. АСФАЛЬТНОЕ РАСТЕНИЕ
Глава тринадцатая. ПРОЩАЙ, ШАРАШКА !
Глава четырнадцатая. ХОЧУ БЫТЬ СВОБОДНЫМ
Наши тюрьмы являются отражением всей нашей жизни при настоящем строе.
П. А. Кропоткин
Глава первая
МАРФИНСКАЯ ШАРАШКА
...Непременно нужно, чтобы я написал. Так, вот, слушайте...
А. Н.. Толстой. "Утоли моя печали..."
Октябрь 1947 года. Ночью после суда, в Бутырках, меня привели в большую камеру, густо набитую. Не меньше полусотни тел грудились на нарах, на узких скамьях вдоль стола, на полу. Тяжелая зловонная духота. Я стал пробираться к окну, поближе к струйке морозного воздуха.
Лежавший у окна рывком сел. Синеглазый витязь с короткой русой бородкой.
- Не сметь закрывать.
- Закрывать не собираюсь. Наоборот, хочу поближе.
Мы сперва поругались. Но уже на следующий день стали приятелями.
Дмитрий Панин - коренной москвич, дворянин, инженер, теоретик кузнечного дела. Арестовали его в 1940 году за "разговоры". Получил по ОСО пять лет. А в лагере в 1943 году его судили за "пораженческую агитацию" и уже "навесили полную катушку" - десять.
В Бутырки его привезли из Воркуты по спецнаряду.
Таких, как он, в камере было много. Инженеры, научные работники. От них я впервые услышал о шарашках.
- ...Образованные люди теперь вот как нужны. Из Германии понавезли целые заводы и лаборатории, горы технических документов. И сейчас изо всех лагерей сюда гонят специалистов для шарашек. Это особые КБ или институты, в которых главная рабсила - зеки. Рамзин и Туполев командовали шарашками.
...Все придумано очень просто. Профессора, инженеры высших разрядов, изобретатели - народ балованный. Им большие деньги положены, персональные ставки, академические пайки. В таких условиях иногда и погулять захочется в ресторане с девицами или на даче с законной супругой. И в отпуск ехать не раньше августа, не позже сентября, да чтобы на Южный берег или в Сочи-Мацесту. На воле голова редко бывает занята одной работой. Там всякие посторонние мысли лезут, и заботы, и мечты. О бабах, о карьере, о квартире, о даче, о склоке с коллегой, о детях, родственниках, друзьях, знакомых...
Значит, на воле инженер не может работать в полную силу и через силу. Работяга, тот с помощью парткома-завкома еще вытягивает на стахановца, - за него думают другие; его дело только рогами упираться и не мешать другим чернуху раскидывать. Он и даст сколько велят, хоть сто, хоть двести, хоть тысячу процентов. Для этого ни ума, ни совести не надо. А вот с тем, кто мозгами шевелит, у кого душа живая и даже может быть что-то вроде совести, - дело сложнее. Да еще если он много о себе понимает, думает, что он умнее своих начальников.
Такому уже могут помочь только родные органы. Берут его за шкирку, волокут на Лубянку, в Лефортово или в Сухановку - признавайся, блядь, на кого шпионил, как вредительствовал, где саботировал... Спустят его раз-другой в кандей с морозцем, с водой. Надают по морде, по заднице, по ребрам - но так, чтобы не убить, не искалечить, но чтобы ему и боль, и стыд, чтобы почувствовал, что он уже не человек, а никто и они могут делать с ним все, что хотят. Прокурор ему объяснит статьи, пообещает вышку. Следователь грозит, если не признается, посадят жену...
А потом, после всего этого, дают ему великодушную десятку. Иному слабонервному и пятнадцать, и двадцать лет покажутся подарком, нечаянной радостью. И тогда его утешат: старайтесь, можете заслужить досрочное освобождение и даже награды. Берите пример с таких, как Рамзин, докажите, что искренне раскаялись, что ваши знания, умения полезны Родине, - и все прежнее вам вернется, и даже еще больше получите...
Вот так и готовят кадры для шарашек. Там наш брат работает по-настоящему, с полной отдачей.
Никаких выходных. Отпуск - иностранное слово. Сверхурочные часы- одно удовольствие; все лучше, чем в камере припухать. Мысли о воле, о доме отгоняешь - от них только тоска и отчаяние. И работа уже не повинность, а единственный смысл жизни, замена всех благ, всех утех. Работа - и лекарство, и дурман...
В лагере говорят: "Труд сделал обезьяну человеком, а человека ишаком". Работать в лагере - значит ишачить, горбить, упираться рогами. И чтобы не "дойти", не "поплыть", не заработать "деревянный бушлат" - надо сачковать, кантоваться, туфтить, чернуху заправлять, филонить, мастырить...
А на шарашке все наоборот. Там тебя по имени-отчеству величают, кормят прилично, лучше, чем многих на воле; работаешь в тепле; спишь на тюфяке с простыней. Никаких тебе забот - знай только шевели мозгами, думай, изобретай, совершенствуй, двигай науку и технику...
Митя был первым, кто стал рассказывать мне о шарашках. Именно он, то ли сам придумав, то ли повторяя чьи-то слова, назвал их первым кругом нашего тюремно-лагерного ада.
По его совету я написал заявление.
- Ты знаешь иностранные языки. Зачем же тебе ехать в лагерь, доходить на повале или в шахте? Лепилой не везде пристроишься. И ведь сам испытал, каково порядочному человеку иметь дело с придурками. Языки - драгоценные знания. Они могут спасти. Пиши заявление в 4-й спецотдел МВД: "Владею немецким, английским, французским, испанским, голландским, итальянским..." Не шибко владеешь? Ничего, у них проверять некому. Попадешь на шарашку, тогда подучишься. Какие еще знаешь? Польский, чешский, сербохорватский... Давай, давай. Чем больше, тем лучше. Добавь обязательно: "Имею большой опыт переводов научной и технической литературы. Прошу использовать в соответствии... " Ну, тут уж сам знаешь как. А главное, подписывай "кандидат наук" - они это ценят.
Недели через две меня вызвали: "Давай слегка" (то есть без вещей).
В маленьком следовательском кабинете сидели два полковника. Серебристые погоны с синими кантами. Перед ними на столе - папки тюремных дел.
Длиннолицый, лысоватый, в очках заговорил по-немецки с хорошим гимназическим произношением. Я ответил. Он задал несколько простых вопросов по-английски, вывертывая старательно язык. И непринужденно - по-французски.
Второй полковник, плечистый, грубоватый, по-русски спросил, где я учился, на какую тему защищал диссертацию, чем занимался на фронте.
- Тут вы написали заявление в 4-й отдел. Откуда узнали про этот отдел? Кто сказал? Не спрашивали фамилие? Как так, вы с ним содержитесь в одной камере и не знаете фамилие? И еще хотите, чтобы мы вам доверяли! Ах, вы только в бане вместе были, вели случайный разговор?! Ну что ж, допустим эту возможность... Так вот, мы хотим вас использовать по квалификации. Но в таком управлении, на таком объекте, который совершенно секретный. Самая строжайшая гостайна. Этот, который в бане с вами трепался, допустил разглашение. За подобную трепню полагается строжайшая кара, вплоть до высшей меры. Вам будут кое-что доверять. Даже, возможно, очень серьезно доверять. Но зато и спрашивать будут. Понятно?.. Можно увести.
(Обоих полковников я впоследствии узнал ближе. Длиннолицый интеллигент - Антон Михайлович В., прототип Якулова из романа "В круге первом". Упоминается там и второй, Фома Фомич Ж., ветеран органов. Образование он получил в одесском музыкальном рабфаке. Говорили, что был способным баянистом. Позднее, став сотрудником спецотдела ГПУ-НКВД-МГБ, он, распоряжаясь инженерами и учеными, получил степень доктора технических наук.)
Когда Панина вызвали с вещами, мы простились, как обычно прощаются в тюрьмах, - навсегда. Угрюмо шутили: "Швейк назначал свидание в шесть часов вечера после войны. А мы условимся: в шесть часов вечера после тюрьмы".
Недели две спустя увезли из Бутырок меня и еще нескольких инженеров из нашей камеры. Ехали мы не больше сорока-пятидесяти минут. Значит, в черте города.
Выгрузились в большом дворе-саду. Темные ели, густая темно-серая пряжа голых деревьев и кустов. Ограды не видно. Только угадывается под шеренгой густых фонарей.
Трехэтажное кирпичное здание старой постройки. На торце башня с куполом. Ярко освещенный подъезд.
