— А еще погибель их татарская!
— Ты тоже в эти сказки веришь?
— Так ведь как не верить.
— Так вроде княжна эта рязанскому князю помогла сбежать из полона? Вроде как, получается, Усмань на нашей стороне.
— И я тебе о том. В каждом случае своя тонкость. Сбежать князю помогла. Но дошли они вместе досюдова, а она потопла. Стало быть, есть сила, что не пускает татар через эту реку.
— И сейчас не пустит. А коли пройдут, то шибко не рады будут.
* * *
Казаки встали из-за стола, перепоясались и вышли на двор.
Тем же днем застучали топоры, завжикали пилы, заухали бревна, ударяясь друг о друга. Разобрали заднюю часть крепости, что смотрела на пруд, но от воды отстояла на добрых сорок шагов. Еще через три дня продлили боковые стены крепости прямо до воды. Всё сгодится и от пожара и на водопой скота. Продлили — и вперед. В илистое дно Усмани вбили частокол из бревен, который соединил две стены. Получилась как бы запруда с постоянной сменой воды. Таким образом, крепость с лобной части заходила на реку, а с тыла на пруд. Наращивали по высоте стены, вырубали бойницы для стрелков, что будут сражаться на нижнем ярусе. На верхнем ярусе сделали крепкий настил на мощных опорах, а сверху навес, чтобы бойцы были прикрыты от летящих по дуге стрел. Но ситуация была тяжела тем, что в крепости почти нет пушек и очень мало пищалей. Атаман, понимая всю сложность обстановки, заставлял казаков рыть все новые и новые ямы-ловушки впереди брода на основных подступах к детинцу. Ямы оснащались острыми кольями и обломками всего, что могло ранить неприятеля. В ход шли негодные косы, сработанные ножи, обломки жердей и колесных спиц. Поставили даже скрытые капканы на крупного зверя. Каждый шаг, каждый локоть, каждая пядь земли вокруг крепости были «засеяны» деревом, камнем, железом, способными причинить неприятелю урон.
Спустя две недели после того, как небольшое казачье войско собралось в Песковатом и стало готовиться к войне, в тяжелые, только что срубленные ворота постучался инок. Вопрос о том, как он прошел к крепости, не поранившись, никому почему-то даже не пришел в голову.
— Имя моё — Савва! — Инок стоял перед атаманом, заметно сутулясь, иначе бы прогнул, наверное, потолок в хате.
— С чем пожаловал, божий человек? — Кобелеву по времени было совсем не до инока, поэтому говорил атаман резко и почти не скрывая раздражения.
— С молитвой я к тебе, Тимофей Степанович!
— Эх, небесная душа, совсем не до тебя пока! Уж извини, коли сможешь.
— Что ж так. Не торопись, атаман. Отец Сергий Радонежский двух монахов дал, и те бились под знаменами московского князя Дмитрия Ивановича.
— А тебя ж кто послал?
— А никто. Я сам бреду в поисках пустыни.
— Чего-то не понимаю я тебя?
— А ты не понимай, а сердцем чуй. Иду я издалека. С севера. Там и поступил пять лет тому как в монастырь, а до этого пушечки делал.
— Пушечки, говоришь? — Кобелев аж привстал.
— Они самые. Долго сейчас, да и неуместно рассказывать о том, что меня заставило стать на путь служения.
— Но ведь ты раньше не пришел, а сейчас, словно прознал?
— Так и есть. Скрывать не буду.
— От кого ж? Лучше не тяни, а то живо кочергу на огне подогрею! — Кобелев вскинул бровь, и по стальному блеску видно было, как он напрягся.
— Вот так ну-тать! — Инок заулыбался и плеснул руками. — А как же ворон не вскаркнет, пес не взлает?
— Так ты от Недоли, что ль? — Атаман шумно выдохнул и опустился на лавку.
— От кого ж еще. А как бы я к воротам прошел, минуя все ваши ямы да капканы!
— Вот те на! Делаешь-делаешь, а юродивая баба как по своей хате колобродит, да еще других направляет.
— В каждом деле на все воля Божия! Ты ведь сам ее на Русь отправил вместе с другими немощными. А она, вишь, время-то зря не теряла. Сподобил Христос меня найти. А как меня нашла, так сама сюда и привела, да еще обсказала, как через твои «засеки» пройти. Сама же опять за Дон подалась.
— Ну и баба! Ну, говори, Савва, чем помочь желаешь?
— Пушечки, они ведь разные бывают. Делывал я их из чугуна, а также из дерева и даже из кожи. Правда, такие служат не долго: один-два раза разве что пальнуть могут. Но иногда и это к пользе. А еще могу самострелы изготавливать, которые бьют стрелами толщиной в руку, а коли надо сыпать мелкими каменьями.
— Значит, можешь такие орудия изготовить?
— Могу. Затем и пришел.
— Чего надобно для этого, говори! Из кожи вон вылезу, но достану.
— Нужны сырые дубовые стволы в два обхвата. — Тут монаха качнуло и он стал медленно оседать на пол.
— Эк, дубина стоеросовая! Да он голодный! — Кобелев вскочил, подхватил на руки монаха и помог тому лечь на лавку.
* * *
Прошла еще неделя, в течение которой атаман в лучшем случае спал десять — двенадцать часов в сумме, да и то вряд ли. Боли за грудиной становились еще более продолжительными. Но на них Кобелев старался не обращать внимания. От зари до зари его видели то тут, — то там, то среди казаков, строивших вал, то среди скотников, то в оружейной. Крепость в Песковатом из небольшого оборонного сооружения превращалась в могучее забрало, из бойниц которого торчали пищали, пушки, стальные наконечники самострелов. Монах же, казалось, не ложился совсем. Ему в помощь дали двоих казаков. Но когда те падали от усталости, Савва продолжал в одиночку возиться в своей мастерской. И вот по прошествии семи дней четыре деревянные пушки и три самострела были готовы к бою. Тетива для самострелов бралась из бычьих жил, которые заплетались в косу и натягивались на сам лук. Посредине тетивы находился кожаный карман, куда по желанию можно было положить горсть камней или толстое древко стрелы, способной пронзить лошадь насквозь с расстояния в тридцать шагов. Вообще этот самострел напоминал французский арбалет времен Столетней войны, только вдвое больше, и тетива натягивалась двумя рычагами, что давало возможность перезаряжать гораздо быстрее, нежели с помощью воротка.
Снег почти полностью сошел. Усмань окончательно освободилась ото льда. На ветвях деревьев прыснули первые побеги. Стояли долгожданные весенние дни. И только неумолимое приближение войны не давало покоя людям, изготовившимся на ратный подвиг в Песковатом.
На двадцать восьмой день показался казачий патруль. Кобелев увидел, глядя против солнца из-под руки трех всадников: «Помилуй мя, Боже!». Атаман понял: с каким известием торопятся казаки. Он приказал выйти им навстречу и проводить, чтобы те не напоролись на ловушки.
Глава 4
