Вообще странно, что он не покусился на жизнь Алексея. И кто знает, может быть, непременно покусился бы, когда б не появилась она. Выходило,
что она спасла жизнь Алексею, а не только…
Он ощутил, как вся кровь при этом воспоминании встрепенулась и прихлынула к лицу. Конечно, он самым постыдным образом покраснел, конечно, это не могло остаться не замеченным Бесиковым и, конечно, получило в его толковании новый, противный правде смысл.
— Что? — Глаза-буравчики так и ввинчивались в Алексея.
— Что вы вспомнили? Говорите! Ну!
Но не сомневайтесь: в крепости из вас рано или поздно, так или иначе выбьют признание в содеянном, однако собственное раскаяние крепко облегчит вашу участь. Но имейте в виду: чем дольше вы будете запираться, тем большие беды и неприятности навлечете на свою голову. Лично у меня нет никаких сомнений ни в виновности вашей, ни в мотивах свершенного вами злодейства.
—А коли вы такой умный, что сами все наперед знаете, так чего надо мной измываетесь? — зло перебил Алексей.
— Чего допросами мучаете? Отправьте в крепость — и дело с концом!
Ничего, на вас свет клином не сошелся. Небось и в узилище сыщется человек спокойный, понимающий, он не станет торопиться возводить ложные обвинения на юношу, который ни сном ни духом…
— Кстати, о сне!
— Ну можете ли вы представить себе злодея, который задушил бы родного дядюшку, как, по вашему уверению, это сделал я, а потом не позаботился унести ноги, а улегся спать на диванчике в его кабинете.
— Уж, казалось, можно было бы предвидеть, что обвинения на него падут! По крайности, позаботился бы о каких-то доказательствах своей невиновности. Мог бы представить дело так, будто дядюшку удар хватил, ну, этот, а-по-плек-си-ческий, что ли, — вспомнил Алексей недавно услышанное от того же Бесикова словечко, — ну, вроде бы покойный своей смертью упокоился.
Можно было хоть подушки убрать от лица…
— А вы! почем знаете, что лицо его было закрыто подушками, коли, как уверяете, не имеете к делу никакого касательства? — с неожиданным проворством, опередив даже проныру Бесикова, подскочил со стула Варламов, приблизив свое толстощекое лицо к лицу Алексея, вдобавок грозная тень Дзюганова на него надвинулась, и Бесиков, конечно, в стороне не остался, и Алексей почувствовал себя так, словно это его, а не бедного дядюшку задавили,“доступ воздуху прекратив в пути дыхательные”.
— Позвольте! — пискнул он. — Откуда я знал? Так ведь вы же сами мне об том сказали!
— Вот уж нет! — Бесиков даже ладонь вперед выставил.
— Я сказал лишь, что его завалили подушками, умертвив таким образом, однако вполне могло статься, что затем убийцы убрали орудия убийства от лица жертвы. Вы же, молодой человек, себя выдали, в точности описав, как выглядел труп, когда он был обнаружен камердинером покойного, Феоктистом Селиверстовым.
— Вот те на! — изумился Алексей. — Никакого Селиверста Феоктистова…
— Феоктиста Селиверстова! — уточнил Бесиков.
— Да какая разница? Никого я в глаза не видел! Никого совершенно в доме не было, кроме меня!
— И этим вы воспользовались, не так ли? — значительно кивнул Бесиков.
— Что же до камердинера, то его действительно не было в момент совершения убийства, он воротился позже.
По его словам, нынче господин Талызин ждал к себе какого-то гостя. Означенный Феоктист Селиверстов приготовил легкие закуски (он также исполнял у генерала обязанности кухмистера) и сервировал стол, ну а потом хозяин позволил ему навестить его, Феоктиста, извините за выражение, пассию, которая служит в горничных у госпожи Федюниной, проживающей в собственном доме на Литейном.
Камердинер отсутствовал около трех часов и за это время успел лишиться своего хозяина.
Возвратись, он увидел на столе следы пиршества, поднялся во второй этаж разузнать, нет ли у генерала каких-то пожелании, и тут, к своему изумлению, обнаружил вас, спящего мертвым сном на диване.
Отчаявшись добудиться, прошел в спальню, где и нашел своего хозяина, воистину спящего мертвым сном. Ну, что Феоктисту Селиверстову еще оставалось делать, как не полицию вызывать?
Он и вызвал нас…
Алексей слушал его, нервно тиская руки, а мысли бежали в голове одна быстрее другой. Словно уловив их, Бесиков высоко заломил бровь:
— Небось станете нам голову морочить, уверяя, что убийцей дядюшки сделался тот человек, коего он ждал к столу, накрытому Селиверстовым?
Ну что ж, это могло быть неплохой вашей уверткою. Однако все против вас, любезный. Этого господина мы знаем.
Они с покойным Талызиным были большими приятелями, поскольку оба вместе так или иначе приложили руку к изменению государственного строя Российской империи. — Бесиков криво усмехнулся, Варламов покачал головой, и только бурая рожа Дзюганова оставалась по-прежнему спокойной, словно глиняная крынка.
— Про светлейшего князя Платона Александровича Зубова слыхали когда-нибудь?
— Нет?
— Ну и ладно, в самом деле, к чему вам лишнее знать? Вот его и ждал генерал к себе в гости.
Однако некие неотложные дела помешали его сиятельству явиться на дружескую пирушку. Он прислал слугу с запискою и извинениями.
Записку мы нашли, слугу Зубова допросили. Он еще застал генерала в добром здравии.
Получив сие послание, господин Талызин выразил свое глубокое сожаление, что долгожданный визит не мог состояться, просил передать его сиятельству свое почтение, ну а потом слуга убрался восвояси, оставив генерала одного.
— А разве дядюшка не мог покушать в одиночестве? — запальчиво воскликнул Алексей, чувствуя, как полыхают его уши.
Черт, вот же черт, наделила же его судьба такими, дурацкими ушами!
Стоит ему соврать, как их тотчас же начинает жечь, они словно бы огнем полыхают, отчего тетенька, бывало, не раз и не два с издевкою повторяла: “На воре шапка горит, а у лгуна — уши!”, в конце концов начисто отбив у Алексея уверенность, необходимую для всякого успешного вранья.
— Мог, конечно, мог, — покладисто кивнул Бесиков, с видимым интересом наблюдая за горящими ушами Алексея.
— Однако покойный господин Талызин страдал заболеванием желудка, а оттого не мог употреблять грубой мясной пищи.
Феоктист Селиверстов готовил ему легкие супы и овощные блюда по французским рецептам, даже когда в доме собирались гости. Вот и на сей раз фактически было приготовлено два стола: один для вегетарианца — хозяина, другой — для гостя, любителя наперченных, острых блюд.
Но вот, какая интересная история получается, дорогой господин Уланов. Все овощные блюда остались нетронуты! Человек, который пировал в столовой, с удовольствием отведывал котлеты, паштеты и, все такое прочее, а также острые сыры, от которых у господина Талызина непременно сделались бы колики.
