Диковинно и странно, ну да что ж: куда поп, туда и приход. И до нижегородской сельской провинции доходили слухи о страстной приверженности императора Павла Петровича какому-то неведомому Мальтийскому ордену, коего он был не просто членом, но и гроссмейстером.
При этом, сказывали, император был столь глубоко религиозен, что в спальне его, там, где клал он пред образом Спасителя земные поклоны, паркет был потерт от частых прикосновений лба! Как можно молиться враз двум богам, Алексей не постигал, но хорошо понимал: ежели при дворе такая повелась мода, дядюшке просто деваться некуда, приходится не отставать от других.
Между тем он все еще топтался на крылечке, ибо никто не спешил отпереть и спросить, чего изволит гость.
Дома никого нету, что ли? Ну ладно, дядюшка может быть в службе, а челядь? Поразбежалась, пользуясь отсутствием барина? Или оглохли все враз?
Алексей в досаде стукнул кулаком по самой двери — и, к его изумлению, она отворилась.
— Есть кто-нибудь? — крикнул он, входя в полутемные сени, а потом и в просторную прихожую, откуда вела лесенка во второй этаж. По стенам прихожая была вся заставлена большими ларями для шуб и шинелей и увешана оленьими рогами, на которых, очевидно, в случае сборища гостей, во множестве красовались бы треугольные военные шляпы.
Сейчас красиво отполированные рога были пусты, а в доме по-прежнему царила тишина.
Алексей пожал плечами, не ведая, что теперь делать. Потом решился, сделал еще шажок по направлению к высокой двери и приотворил ее.
Он увидел перед собою большую проходную залу, где люстры были затянуты тканью от пыли, а окна завешаны, так что здесь — царил полумрак.
В конце зала была еще одна дверь — приоткрытая, и Алексей, поми— нутно во весь голос оповещая о своем прибытии (менее всего он желал бы, чтобы откуда-то выскочил какой-нибудь заспанный слуга и вцепился бы в него, словно в татя-грабителя), быстренько перебежал через залу и вошел в следующее помещение.
Вошел-и замер на пороге.
Это была столовая комната, причем обставленная с такой утонченной роскошью, какой Алексей даже не ожидал увидать в этом наружно неуютном доме.
Комната была небольшая, отделанная дубом, увешанная натюрмортами, призванными возбудить как чревоугодие, так и взор гостей.
Алексей не больно-то понимал в изящном искусстве. Правда, тетушка всячески привечала крепостного малевальщика Спирю, украсив его картинами барский дом, однако сии художества отличались от картин, увиденных Алексеем сейчас, как.., как одежонка кухонной стряпухи отличается от бального туалета.
Даже на его невежественный взгляд, пред ним были картины выдающихся художников. Как матово лоснились на них бока спелых персиков, как золотился лимон, истекал соком ломоть окорока, чудилось дышал жаром свежеиспеченный хлеб, играло искрами вино в бокалах, поражали взор пышные невиданные цветы!
Впрочем, не живописный, а натуральный стол был тоже весьма хорош. За ним могло уместиться персон двадцать, однако он был накрыт на две персоны. Сверкало серебро, безмятежно трепетали, оплывая, свечки.
Несколько больших серебряных блюд были накрыты крышками, которые, однако, не в силах оказались преградить дорогу манящим ароматам, и усталый, проголодавшийся Алексей невольно сглотнул слюну. А вид десятка винных, бутылей возбудил в нем немалую жажду. Наверняка в этих пыльных сосудах таились вина, которых в жизни не пробовал он, знавший доселе только лишь домашнюю наливку!
Алексей подошел ближе к столу и принялся с вожделением разглядывать крахмальные белоснежные салфетки с вензелем “ПАТ”, лежащие на тарелках.
Чистый снег, а не белье столовое. А каковы бокалы! Не серебряные стаканчики со стершимся от времени узором, как у них дома, а сверкающий хрусталь. Вот роскошь! Вот красота!
Вдруг Алексей заметил, что на дне одного из бокалов остался темно-бордовый осадок. Выходило, кто-то совсем недавно пил из него.
Возможно, дядюшка ждал-ждал своего приятеля, званного к застолью, почувствовал жажду, выпил немного. А потом его отвлекли какие-то неотложные дела? Стол, ведь сервирован не менее часа назад, свечи уже не— сколько оплыли.
Приятель, значит, так и не пришел…
А что, ежели дядюшка ждал вовсе не какого-нибудь таинственного приятеля, а даму? Даму сердца?
Тогда понятно, почему удалена прислуга. Очевидно, Петр Александрович желал сохранить ее визит в тайне.
Ох, господи! Выходит, Алексей прямиком угодил на любовное свидание?!
Хорош племянничек, медведюшка деревенский!
А что, если… если дом вовсе не пуст? Что если дядюшка и его прекрасная дама сейчас… в постели? На ложе страсти, как пишут в романах. “Не в силах совладать с пылкостью давно скрываемых чувств, они забыли о еде и с наслаждением предались иным утехам…”
Воображение Алексея мигом нарисовало картину разбросанных подушек, смятых простыней, столь же белоснежных и кружевных, как салфетки, может быть, тоже с вензелем “ПАТ”, а между ними…
От волнения не вполне соображая, что делает, он схватился за одну из запыленных бутылей, стоявшую несколько в стороне от других и хранившую на себе следы пальцев — видимо, именно из нее наливалось вино в бокал, — и наполнил его.
Поднес к губам, но не успел выпить, услыхав скрип двери.
Алексея ожгло стыдом. Поспешно, едва не расплескав, он поставил бокал и оглянулся с самым дурацким видом, отлично понимая теперь, как чувствует себя воришка, забравшийся в пустой дом и схваченный хозяином на месте преступления.
Однако двери оставались по-прежнему полу прикрыты, никто не врывался в столовую, пылая возмущением и желанием немедленно прищучить незваного гостя.
Алексей выглянул. Никого в зале, никого и в маленькой гостиной, куда он вышел, перебежав столовую (комнаты располагались анфиладою). Видимо, ему послышалось.
Он обошел гостиную, обставленную весьма скромно, однако изысканно, посидел на диване перед остывшей печью, бездумно глядя в окно, на гаснущий день.
Пить хотелось по-прежнему. Наконец Алексей, пожав плечами, воротился в столовую и снова взялся за бокал.
В ту же минуту что-то громыхнуло за стеной — было такое впечатление, будто рухнуло нечто тяжелое. Опустив на стол бокал и едва не расплескав его, Алексей вылетел в залу, ибо звук исходил именно оттуда.
Что за чудеса?! Один из стульев, доселе стоявший вместе с другими у стены, валяется посреди комнаты! Сам упасть он никак не мог — кто-то должен был швырнуть его, да с не маленькой силою: стул ведь тяжелый, дубовый.
Вновь торопливая пробежка по — всему первому этажу, вновь недоуменное пожатие плеч — пусто в доме!
