«Играю, — сказал он себе, вставая на место Мадлен Бежар, — наконец-то играю…»
— «Известно мне, что вы способны, принц, в отмщение за нашу честь / Воззвать через любовь свою к чудесным подвигам, которых и не счесть…»
Вскоре на сцену вернулась Мадлен Бежар с красными заплаканными глазами. И репетиция продолжалась как обычно. Габриель же довольствовался тем, что, впервые выйдя на подмостки, по крайней мере не ударил в грязь лицом. Раздосадованный, однако, что выступление его закончилось, едва начавшись, он проскользнул в будку суфлера, откуда можно было, никому не мешал, наблюдать за ходом сцены, которую вот уже в сотый раз репетировали четверо актеров.
— «Когда же вы полюбите меня достойною любовью?..» — шептала донья Эльвира.
— «Что может — ах, увы! — узреть под небесами / Тот, кто не в силах устоять пред вашими горячими очами?..» — отвечал ей принц королевства Наваррского устами Лагранжа.[13]
Мольер, казалось, отсутствовал: его отрешенный взгляд был прикован к росписи потолка нового театра, предоставленного в его распоряжение королем. Монаршее признание стоило ему не одной ночи, проведенной в холодном поту. Сумеет ли он оправдать столь высокую честь? Несмотря на успех «Влюбленного доктора», вызвавшего благорасположение Людовика XIV и Месье, брата короля, Мольер опасался последствий случайного провала «Дона Гарсии Наваррского». Разве третьего дня не стоял оглушительный свист во время первого прогона спектакля на публике? Однако у сочинителя возникло тогда странное ощущение, будто во всем виновата слаженная клака из враждебно настроенных зрителей, разместившихся в зале. У кого же был на него зуб, чтобы мстить столь низким способом? «А что если, — спросил он себя, — кому-то угодно поразить с моей помощью другую цель?» Мольер вдруг вспомнил о Никола Фуке, своем великодушном и верном покровителе. «Уж не пора ли менять благодетеля?» — подумал Мольер, слушая окончание первого акта.
В глубине своего убежища Габриель тоже предавался размышлениям, опершись подбородком на руки, сложенные на краю сцены. Наблюдая широко раскрытыми глазами за актерами, он снова и снова вспоминал со смешанным чувством волнения и грусти только что проговоренные им реплики. В то время как юноша обещал себе при первом удобном случае добиться у мэтра разрешения еще раз взойти на подмостки, он вдруг наступил башмаком на что-то плоское. Его разобрало любопытство. Опустившись на колени в тесном пространстве, рассчитанном только на одного человека — суфлера, он наткнулся на внушительную папку гранатового цвета. «Странное, однако, место для хранения бумаг», — подумал Габриель, поднимая кожаную вещь. В свете, падавшем со сцены, он осмотрел папку со всех сторон и немало удивился, разглядев на ней герб кардинала Мазарини.
От находки его оторвал возглас Мольера:
— Близок наш час, дети мои! Если хотим мы быть готовы сегодня к вечеру, не будем терять ни минуты!
Повинуясь защитному рефлексу, Габриель сунул кожаную папку себе под белую просторную рубаху, решив осмотреть содержимое в более спокойной обстановке.
— Ладно, — сказал мэтр актерам, с нетерпением и волнением ожидавшим, какое впечатление они произвели на него своей игрой в первом акте. — Так-то лучше! Наконец мои увещевания дошли до вас, и вы прониклись глубокой сутью моих героев, после того как влезли в их шкуру. Теперь постарайтесь раскрыть их настоящие чувства и переживания. Через час продолжим. Не стану лишний раз повторять: сохраняйте невозмутимость, если зрители ненароком начнут вас поносить! А пока предоставим сцену мастеровым — пускай залатают чертову крышу, — проговорил он, грозя кулаком в сторону разбитого стеклянного свода.
Обрадовавшись перемене в настроении сочинителя пьесы, актеры покинули большой зрительный зал и перебрались в ложи, пользуясь короткой, но заслуженной передышкой.
— А вы, сударь, останьтесь. Нам еще нужно поработать, — обратился Мольер к своему секретарю, с ловкостью кошки выбравшемуся из окна суфлерской будки. — Надо скорее подготовить расходные счета по содержанию труппы. Завтра велю переслать их господину суперинтенданту финансов. В смутные времена, а они, как видно, не за горами, лучше синица в руках, чем журавль в небе!
8
Театр Пале-Рояль — воскресенье 6 февраля, шесть часов вечера
На подступах к театру теснилась толпа. Веселая, разношерстная, она состояла как из торговцев всех мастей, разносчиков и уличных комедиантов, так и представителей сословия власть имущих. Присутствовавшие, большей частью люди простые, ожидали увидеть и другое зрелище — вельмож и придворных, и, когда те прибыли, началась неимоверная толчея, поскольку каждый хотел поглазеть на наряды и лица сильных мира сего, в глубине души очень надеясь, что те проявят хоть какой-нибудь знак щедрости — бросят, к примеру, в толпу пригоршню монет. Со стороны Сены послышались возгласы:
— Конде! Конде!
Ропот толпы заглушили исступленные крики кучки людей в отрепье, бежавших за каретой принца, которую они заприметили по гербу еще на Луврском мосту. Под натиском задних рядов передние ряды толпы прижало к колоннаде, и люди натолкнулись на полицейское оцепление, выставленное, чтобы сдерживать любой натиск извне. Кулаками и сапогами полицейские принялись теснить бедолаг, что привело было к столкновению, которое прекратилось точно по волшебству, когда в толпе возник коридор — его образовали выстроившиеся в два ряда солдаты со скрещенными алебардами, сдерживавшие чересчур любопытных. Двум-трем ребятишкам, взобравшимся на цоколи колонн, все же удалось разглядеть, как из остановившейся кареты вышел великан с надменным, точеным лицом и могучей шеей. Возвышаясь над толпой на целую голову, мятежный принц, дерзнувший пятнадцать лет назад восстать против королевской власти, широкой поступью вошел в театр, не удостоив взглядом толпу, выкрикивавшую его имя.
— Все такой же спесивый, — с опаской проговорила старуха, протиснувшаяся в первые ряды зевак. — В этом весь Конде, парижане ему не ровня. Далеко стоит — высоко глядит…
Однако внимание толпы уже привлек другой кортеж. Площадь снова оживилась. Череда экипажей, высаживавших пассажиров и тут же отъезжавших к месту стоянки, становилась все плотнее. Возгласы восхищения перемежались с шутками, смехом и окликами.
— Сброд, — устало вздохнул Мазарини, задергивая шторку на окне своей кареты, незаметно протиснувшейся в вереницу экипажей, съезжавшихся к началу спектакля. — Только поглядите, какое веселье. Всего только представление бродячих комедиантов…
