Читаем без скачивания Мария - Хорхе Исаакс

Малодушное сердце! Ты оказалось неспособно тайно сгореть в этом огне, хотя знало, что, прорвавшись, огонь сожжет ее… Где она теперь, когда ты уже как бы перестало биться? Теперь, когда дни и годы проплывают надо мной, а я не чувствую собственного сердца?

На рассвете Хуан Анхель, выполняя мой приказ, постучал в дверь.

– Какая погода? – спросил я.

– Плохая, хозяин. Дождь собирается.

– Ладно. Сходи в горы, предупреди Хосе, чтобы не ждал меня сегодня.

Я распахнул окно и пожалел, что отправил негритенка, а тот, насвистывая и напевая песенки, уже подходил к ближней роще.

Со стороны тор дул холодный, порывистый ветер, под его мощным дыханием дрожали розовые кусты, колыхались ивы и сбивались с полета изредка проносившиеся мимо попугаи. Все птицы – краса садов в ясные рассветы – молчали, только стайки куликов кружили над лугами, пеньем приветствуя хмурый зимний день.

Вскоре горные вершины окрылись за серой завесой сплошного дождя, который, приближаясь с нарастающим шумом, уже хлестал по лесам. Через полчаса мутные «бурлящие потоки, прочесывая жнивье,»спускались по склонам противоположного берега, а вздувшаяся река с гневным ревом несла вдаль желтые вздымающиеся волны.

Глава XVII

Твое поведение – жестокость по отношению к нам…

Прошло десять дней после нашего тягостного разговора. Чувствуя, что не в силах выполнить желание отца, и вести себя с Марией более отчужденно, встревоженный предложением Карлоса, я искал любого предлога, только бы не сидеть дома. Все эти дни я или запирался у себя в комнате, или проводил время на ферме у Хосе, а чаще всего бродил пешком по всей округе. В спутники себе я брал книгу, которую и не пытался читать, ружье, из которого никогда не стрелял, и Майо, который следовал за мной, пыхтя от усталости.

Гонимый глубокой печалью, я часами скитался по самым диким местам, а бедный пес безуспешно пытался поспать, свернувшись клубком на палой листве, – его сразу же прогоняли муравьи, оводы и москиты. Когда старому другу, несмотря на все его немощи, надоедало безделие и молчание, он садился рядом и, положив голову ко мне на колено, смотрел на меня преданными глазами, потом отбегал подальше и в ожидании останавливался на идущей к дому тропинке; если же ему удавалось увлечь меня за собой, то в своем усердии он забывался до того, что начинал прыгать от радости, и эти щенячьи восторги, принимая во внимание обычную его сдержанность и старческую важность, выглядели не очень-то достойно.

Однажды утром, когда я еще лежал в постели, мама вошла ко мне в комнату и, присев у изголовья, сказала:

– Это невозможно: больше так жить нельзя, я не согласна.

Я хранил молчание, и она заговорила снова:

– Ты делаешь не то, чего требовал от тебя отец, а гораздо больше. Твое поведение – жестокость по отношению к нам и еще большая жестокость по отношению к Марии. Она была уверена, что все твои прогулки ведут в дом Луисы, где тебя так любят; но вчера вечером приходил Браулио и сказал, что они тебя уже пять дней не видели. Чем же вызвана такая глубокая печаль? Неужели ты не можешь победить ее хотя бы на недолгие дни жизни в кругу семьи? Почему ты все время стремишься к одиночеству, как будто тебе наскучило быть с нами?

Глаза ее были полны слез.

– Мария должна решать совершенно свободно, – отвечал я, – принять или отвергнуть судьбу, которую предлагает ей Карлос. А я как друг не должен лишать его вполне обоснованных надежд на согласие.

Так я невольно выдал невыносимую муку, которая терзала меня с того памятного вечера, когда я узнал о предложении сеньора де M. Ничто не пугало меня так, как это предложение: ни мрачные предсказания доктора о болезни Марии, ни неизбежная разлука на несколько лет.

– Да как ты мог вообразить такое? – в изумлении спросила мама. – Она и видела твоего друга едва ли два раза. Да, именно так, один раз он был у нас несколько часов, а другой – мы ездили в гости к ним.

– Но, мама, много ли времени осталось, чтобы подтвердить или опровергнуть мои предположения? Мне кажется, лучше подождать.

– Ты неправ и раскаешься в этом. Мария лучше владеет собой, чем ты; из гордости и чувства долга она скрывает, как измучена твоим поведением. Я не верю своим ушам, твои слова меня поражают. А я-то хотела обрадовать тебя, передав, что сказал нам вчера на прощание доктор Майн!

– Расскажите, мама, расскажите, – взмолился я, вскочив с постели.

– К чему же теперь?

– Она не останется… не останется для меня навсегда только сестрой?

– Поздно же ты подумал об этом. Может ли мужчина, если он порядочный человек, поступать так, как ты? Нет, нет… мой сын так поступать не должен… Твоя сестра! И это ты говоришь тому, кто знает тебя лучше, чем ты сам! Твоя сестра! Да она любила тебя, еще когда я обоих вас укачивала на коленях! И ты только сейчас это понял? Сейчас, когда я пришла поговорить с тобой, испугавшись страданий, которые бедняжка тщетно старается скрыть от меня.

– Я не хочу навлекать на себя ваше осуждение. Скажите, что мне делать, как исправить все, чем вы недовольны?

– А вот как. Хочешь ли ты, чтобы я любила Марию не меньше, чем тебя?

– Да, сеньора. И ведь так оно и есть, не правда ли?

– Так было бы, даже если бы я не помнила, что у нее нет другой матери, кроме меня, не помнила заветов Саломона, который счел меня достойной своего доверия, Мария заслуживает моей любви и любит тебя. Доктор уверен, что у Марии не та болезнь, которой страдала Сара.

– Он так сказал?

– Да, и твой отец, успокоившись, сам пожелал, чтобы я тебе об этом сообщила.

– Значит, я снова могу относиться к ней так же, как раньше? – спросил я, не помня себя.

– Почти…

– О, она простит меня! Правда? И доктор сказал – никакой опасности нет? Необходимо, чтобы и Карлос знал об этом.

Мама, прежде чем ответить, посмотрела на меня с удивлением.

– Зачем же это скрывать? Мне остается еще сказать, что ты, по-моему, должен сделать до визита сеньоров де М., они собираются к нам завтра. Скажи сегодня Марии… Впрочем, как можешь ты объяснить ей свое отчуждение, не нарушая приказа отца? И даже если бы ты мог рассказать о его требовании, тебе не удалось бы оправдаться, ведь все глупости, которые ты натворил за последние дни, вызваны другой причиной, а о ней тебе не позволит заговорить гордость и чувство такта. Вот к чему все ото привело: придется мне объявить Марии истинные причины твоей печали.

– Но если вы это сделаете, если она узнает, как легко я поддался собственному воображению, что подумает она обо мне?

– Что бы ни подумала, еще хуже 'будет, если она сочтет тебя ветреником.

– Пожалуй, вы правы, но, умоляю, не рассказывайте ничего Марии о пашем разговоре. Я совершил ошибку, oт которой страдал, может быть, еще больше, чем она, и саза должен исправить ее; обещаю вам, что исправлю. Дайте мне еще два дня, и я все сделаю.

– Хорошо, – сказала мама и поднялась, собираясь уходить. – Ты куда-нибудь едешь сегодня?

– Да, мама.

– Куда же?

– Хочу отдать визит Эмигдио. Это никак нельзя откладывать, я вчера передал с управляющим его отца, чтобы он ждал меня сегодня к завтраку.

– Но вернешься не поздно?

– В четыре или в пять.

– Обедать будешь дома?

– Да, конечно. Теперь вы довольны мною?

– Еще бы, – улыбаясь, ответила мама. – Итак, до обеда. Передай сеньорам самые нежные приветы от меня и девочек.

Глава XVIII

Взгляни-ка в зеркало…

Я уже был готов к отъезду, когда в комнату ко мне вошла Эмма. Увидев мое веселое лицо, она удивилась.

– Куда это ты собираешься с такой радостью? – спросила она.

– Хорошо бы никуда не ездить! Но надо повидаться с Эмигдио, а то он на все лады корит меня за непостоянство, едва мы где-нибудь встретимся.

– Какая несправедливость! – со смехом воскликнула Эмма. – Это ты-то непостоянный!

– А над чем ты смеешься?…

– Над несправедливостью твоего друга. Бедняжка ты!

– Нет, нет. Ты смеешься над чем-то другим.

– Именно над этим, – отвечала она и, взяв на умывальнике гребень, подошла ко мне. – Давай-ка, я причешу тебя, ибо да будет вам известно, сеньор «Постоянство», у вашего друга прехорошенькая сестра. Жаль, – продолжала она, поправляя мне прическу своими изящными ручками, – что сеньорито Эфраин несколько побледнел за последние дни, барышни из Буги не представляют себе мужской красоты без румянца на щеках. Но если бы сестра Эмигдио знала…

– Ты что-то уж очень разговорчива сегодня.

– Разве? А ты что-то уж очень весел. Взгляни-ка в зеркало, хорошо я тебя причесала?

– Кому только нужны эти визиты! – воскликнул я, услыхав голос Марии, которая звала мою сестру.

– И в самом деле. Насколько приятнее было бы карабкаться по скалам на берегах Амайме, наслаждаться величественным безлюдием пампы или бродить в лесах, словно раненый зверь, пугая москитов и не заботясь о том, что Майо искусают слепни… Бедняжка! Сегодня тебе это не удастся…