Нора прибыла в Смитфилд, когда пламя уже лизало лицо осужденной. Брошенный в костер порох, взрыв которого должен был прекратить ее мучения почти мгновенно, почему-то не воспламенился, и она ужасно кричала. Внезапно кожа у нее на животе лопнула, и оттуда вывалились внутренности. Нора, стоявшая в толпе придворных, рухнула на землю, потеряв сознание.
Королева Мария, будучи католичкой, горела решимостью вернуть Англию в лоно католической церкви, что было вполне осуществимо, так как по крайней мере половина жителей королевства все еще оставались католиками, хотя, конечно, Лондон и его окрестности кишели протестантами. Мария была доброй женщиной, но в ее глазах ересь являлась самым чудовищным грехом. Она карала за нее, как и ее супруг, король Испании, огнем. Все это было известно Норе, но до того дня в Смитфилде она была верна своей государыне, так как не представляла себе всего ужаса смерти на костре. В ночь после сожжения девочки, когда она, полупьяная от вина, лежала в своей постели не в силах уснуть, Нора изменилась.
До этого она знала в своей жизни лишь послушание и обязанности, видя в этом искупление за собственное рождение. Но в ту ночь что-то в ней взбунтовалось. Душа ее искала ответа у Бога, и когда забрезжил рассвет, она знала этот ответ. Христос никогда бы не согласился на сожжение человеческого существа на костре, так как это было чудовищной жестокостью. Королева была не права. Католические короли Франции и Испании были не правы.
Но королева оставалась королевой. Вся надежда была на ее сестру, терпимую и обладавшую блестящим умом Елизавету. Принцесса считалась еретичкой, но Мария не осмеливалась сжечь ее, как других, из страха, что тем самым она подпишет себе смертный приговор. И все же фанатичные католики при дворе продолжали убеждать Марию отрубить принцессе голову. Елизавета нуждалась в помощи.
В качестве фрейлины королевы Норе часто приходилось слышать разговоры о заговорах. Уверенная, что какие-то из этих сведений могут пригодиться Елизавете, она попыталась поговорить с другом принцессы, сэром Вильямом Сесилом, во время одного из его редких посещений двора. Обладавший, как и его госпожа, принцесса, недюжинным умом, хитрый Сесил поначалу отказался говорить с ней на эту тему. Но она проявила настойчивость и, встретившись с ней тайно, он наконец убедился в ее искренности и сказал, что будет рад ее помощи. С тех пор, когда ей удавалось раздобыть какие-либо важные с ее точки зрения сведения, она записывала их шифром на клочке бумаги, прятала его в своей перчатке и оставляла перчатку во внутреннем садике. В конце концов записка попадала к Сесилу, а перчатка возвращалась опять к ней.
Сегодня в зашифрованном послании говорилось об охоте на трех еретиков, авторов оскорбительных баллад и памфлетов, в которых подвергались резкой критике королева, ее испанский супруг и сожжения еретиков на костре. Один из сочинителей, Арчибальд Даймок, даже назвал королеву Марией Кровавой.
Из садика Нора возвратилась в свою комнату, чтобы забрать Артура, щенков и служанку. Все трое вышли во двор, где их уже ждала карета. Грум помог усесться Норе и забросил внутрь Артура. Затем, с корзинкой в руках, села служанка. Нора плотнее закуталась в плащ и откинулась на спинку сиденья.
— Надеюсь, ты прав насчет мастифов, — сказала она Артуру. — Я действительно очень на это надеюсь.
ГЛАВА 3
По окончании их танца перед королевой Кристиан усадил Нору Бекет на подушки и вернулся к своим приятелям. Он не испытывал никаких угрызений совести за доставленные им девушке муки. Поделом ей, этой мышке, которая вот уже несколько дней, разыгрывая из себя недотрогу, заставляет его кипеть от страсти. Как же он желал ее! Он желал ее уже в ту минуту, когда обрушился на нее с яростью за то, что она помешала ему разделаться с Черным Джеком. Вероятно, страсть его распаляла ее манера одеваться — укутывая себя с головы до ног. Все эти покровы вызывали в нем непреодолимое желание сорвать их и посмотреть, какой она была под ними.
Некоторые женщины, мелькнула у него мысль, тычат во всех своей невинностью, как алебардой. Женщины, подобные Норе. Насколько же проще иметь дело с откровенными шлюхами, такими, как, например, те, что подают ему в таверне мясо с пивом, сверкая голыми грудями в глубоком вырезе платья. За годы, что прошли с того дня, как отец нашел его, ему встречалось немало знатных дам, которые бросали украдкой взгляды поверх своих вееров на его гульфик и постоянно надоедали ему записками, умоляя назначить им свидание.
Всех женщин, от простолюдинок до знатных дам, привлекало в нем одно — его красота, красота, которая доставляла ему больше хлопот, чем удовольствий. И никто из них не был способен разглядеть под блестящей маской графского сына сложное, противоречивое существо, состоявшее словно из сшитых вместе, где золотой нитью, где простой бечевкой, кусков шерсти и шелка, фетра и бархата…
Присоединившись вновь к своим друзьям, Кристиан, в паре с Роджером Мортимером, сел играть в карты, желая, главным образом, повернуться спиной к девушке, которую все называли мышью и которая, по его глубокому убеждению, являлась скорее настоящим фениксом. Он уже выиграл целое состояние у маркиза Винчестерского, когда объявили о приходе Эдмунда Боннера. При этом имени двое игравших с Кристианом дворян что-то нечленораздельно прошипели, один вполголоса чертыхнулся, и на лицах некоторых членов королевского совета появилась такая гримаса, будто им хотелось плюнуть.
Кровавый Боннер, называли его люди. Епископ Лондона и главный инквизитор, сжигавший на костре еретиков. Роджер Мортимер как-то рассказал Кристиану, как Боннер казнил за ересь старого сапожника, вся вина которого заключалась в том, что, не умея ни читать, ни писать, тот ничего не понял в мессе. Следя сейчас за шествием через зал Боннера, Кристиан слегка повернулся на своем стуле. Епископ был таким толстым, что казалось, его вот-вот разорвет. Из-под головного убора у него по круглым мясистым щекам ручейками стекал пот, теряясь в пышных складках епископского облачения. Кристиан зевнул, бросил карты на стол и, полуприкрыв веки, устремил взгляд на принесенные Боннером королеве на подпись бумаги. Поклонившись Марии, Боннер подал знак следовавшему за ним слуге с подносом, на котором лежали бумаги, приблизиться. Тот мгновенно повиновался и, протянув поднос королеве, застыл на месте. Мария взяла бумаги и, продолжая разговаривать о чем-то с епископом, подписала их одну за другой.
Один из дворян, пришедший вместе с Боннером, внезапно обернулся и перехватил устремленный на епископа и королеву взгляд Кристиана. Светлые, как сияние луны, волосы обрамляли лицо дворянина, слегка кудрявясь над ушами. Несмотря на худобу и пронзительный взгляд, Луис д'Атека, благодаря своему пышному наряду и горделивой осанке, производил весьма внушительное впечатление. Встретившись глазами с Кристианом, д'Атека злорадно ухмыльнулся и отвесил поклон. Кристиан, не ответив, вновь вернулся к своим картам.
