Саттера вспыхнули злобой, но он колебался. Глава ополченцев не из тех людей, которые позволяют оскорблению остаться незамеченным, но он не был идиотом.
Одно дело — убить человека в темноте, скрывая это действие ложью и полуправдой. Совсем другое — убить его средь бела дня на глазах у свидетелей, включая полицейских. К тому же, Лиам только что спас нескольких его людей.
Сейчас не время, Саттер знал это.
— Опустите оружие. Сейчас же, — приказал Ноа. — Я говорю от имени Розамонд.
Саттер усмехнулся, но повиновался. Ополченцы последовали его примеру.
— Не будь в этом так уверен.
— У вас есть раненые, о которых нужно позаботиться, — ровно произнес Ноа. — Мы займемся вашими пропавшими людьми завтра, после того как восстановим пограничные патрули в городе и укрепим наши блокпосты и протоколы безопасности.
Саттер не сводил глаз с Лиама.
— Мы еще не закончили. Думаю, ты это знаешь.
Лиам не удостоил его угрозу ответом. Но и не отвернулся от него. Матиаса Саттера опасно недооценивать.
Саттер крикнул остальным своим людям, повернулся и направился к ожидавшим их снегоходам. Пятеро ополченцев направились к блокпосту через мост. Пара человек занялась телами, а остальные последовали за Саттером, вероятно, направляясь обратно в «Винтер Хейвен».
Заметно расстроенный Бишоп, нахмурив брови, повернулся к Ноа.
— Ты только что позволил ему убить трех человек. Что с тобой не так?
Ноа вздрогнул.
— Они — враги. Они на нас напали. Они заслужили это.
— Уверен? Ты знаешь, кто они или почему пришли?
— Это не имеет значения.
— Конечно, имеет! Кто главный, ты или Саттер?
Лицо Ноа омрачилось.
— Мы закончили.
— Какова цена хорошего копа в наши дни? — мрачно спросил Бишоп.
Ноа вскинул голову. Что-то мелькнуло в глубине его глаз, затем он пробурчал.
— Ты не знаешь, о чем говоришь.
— Тогда просвети нас.
— Не лезь в это, Бишоп.
— Или что?
Ноа покачал головой.
— Я больше не смогу тебя защищать.
— Я никогда не просил тебя об этом.
Ноа уставился на них, словно не узнавая. Он был высоким, хорошо выглядящим мужчиной, по-прежнему подтянутым и спортивным — хотя его лицо становилось все более изможденным с каждым разом, когда Лиам его видел.
В глазах Ноа Шеридана появилась пустота. Что-то такое, от чего Лиама пробирало до глубины души. Какую цену пришлось ему заплатить, чтобы пойти против своих принципов, против всего, чему он присягал, готовясь служить и защищать?
Кем бы ни был Ноа до катастрофы, он превращался в нечто иное. А может быть, семена всегда присутствовали в нем, заложенные глубоко, ожидая, когда они прорастут в нечто ядовитое.
— Это не ты, Ноа, — с болью в голосе выговорил Бишоп, из последних сил пытаясь достучаться до своего друга.
Но Ноа оставался недосягаем. Его жесткий взгляд переместился на Лиама. В нем что-то сверкнуло. Что-то темное и уродливое.
— Ты не знаешь меня. Ты ничего не знаешь.
Не говоря больше ни слова, Ноа Шеридан повернулся и пошел прочь.
Глава 7
Розамонд
День сороковой
Розамонд Синклер сидела в кожаном кресле за роскошным письменным столом из красного дерева в своем кабинете и с нетерпением ждала.
Саттер должен уже связаться с ней. Последний час она слушала эхо далеких выстрелов.
Стрельба становилась все более редкой. Она не слышала выстрелов уже семьдесят пять секунд, если верить ее украшенным рубинами наручным часам от Картье.
Она всегда хотела такие часы. После ЭМИ человек мог иметь все, что захочет.
Как послушный солдат, а именно таким он и был, Саттер принес ей часы. И конечно, в рабочем состоянии.
В любом кризисе всегда есть свои плюсы. Крах, как его теперь называли люди, не исключение. Достаточно быть умным, чтобы увидеть возможность, и достаточно хитрым, амбициозным и агрессивным, чтобы ее использовать.
Она уставилась на свои тонкие пальцы. Сливово-фиолетовый лак на ногтях облез. Раньше такого не случалось. Ее ногти всегда оставались безупречными, как и каждая часть ее тела, от макушки ее аккуратного белокурого каре до блестящих туфель от Валентино.
Все в жизни должно быть в порядке. Все красивое. Все чистое, сияющее и идеальное.
Розамонд была аккуратной, щепетильной женщиной. Она никогда не говорила и ничего не делала небрежно. Каждый жест и настроение тщательно выверялись, каждая деталь специально подбиралась.
Только так можно сдержать хаос.
Но хаос, казалось, все равно вторгся в ее жизнь.
Она сложила руки на своем безупречном столе. Он должен оставаться безупречным. Она ежедневно протирала пыль.
Сейчас яркий верхний свет высветил все, включая пятна пыли. Отпечатки пальцев. Несколько крошек от еды, которой она перекусывала, когда не могла уснуть посреди ночи — кексы, печенье, пончики с сахарной пудрой и маленькие пирожные «Литтл Дебби».
Раньше этот напичканный химикатами мусор даже не прельщал ее, а теперь Розамонд не могла перестать его есть.
Несколько дней она избегала зеркал. Она не хотела видеть новые морщины на своем лице. Не хотела замечать впалые щеки и тени под налитыми кровью глазами.
Горе снова грозило захлестнуть ее — огромные волны, которые тянули Розамонд под себя, засасывая в отчаяние, которое, как она боялась, ее уничтожит.
Она подавила его, села ровнее. Ее плечи напряглись, осанка стала прямой. Отпила глоток «Каберне Совиньон», налив вино из уже наполовину опустевшей бутылки.
Это не помогло. Отчаяние всегда оставалось внутри, шептало в глубине ее сознания, тянуло ее, дразнило. «Твои сыновья мертвы. Ты потеряла все, что имеет значение. Ты пыталась и потерпела неудачу. Ты не справилась, не сумела, не смогла».
Она теряла железный контроль. Капля за каплей, дюйм за дюймом. Он ускользал от Розамонд.
Фотография в рамке, стоявшая на книжном шкафу, привлекла ее взгляд. Снимок был сделан в Уоррен Дюнз, на заднем плане сверкало озеро Мичиган. Розамонд около тридцати лет, молодая и красивая, она обнимала Гэвина. Джулиан стоял чуть поодаль от них и выглядел угрюмым.
Он всегда хмурился. Гэвин был умным, тем, кто ее понимал.
Ее мальчики не знали бед. Их воспитывали не так, как ее. Она позаботилась об этом.
Взгляд Розамонд переместился на предмет, лежащий рядом с рамой — револьвер «Смит и Вессон» 29-й модели, с длинным стволом длиной 8 3/8 мм в бархатном футляре. Подарок отца на ее двадцать пятый день рождения, неиспользуемый, но смазанный маслом, вычищенный и отполированный.
Ее отец был жестоким, деспотичным человеком. Он правил кулаками. Он имел большую власть. Политик. Он и сейчас им оставался.
Она больше не вспоминала о детстве. Она не думала об отце. Она вычеркнула его из своей жизни, больше не признавая его и не имея с ним ничего общего —
