Из лагеря Темпл вернулась повзрослевшей. Я вижу, что она приобрела не только новый опыт, но и новые знания о себе. Надеюсь, они помогут ей в ее нелегком пути.
Я рада, что встретилась и поговорила с Вами, хотя и смотрю на нашу встречу не как на последнюю надежду, а как на еще одну ступеньку для Темпл на ее пути к зрелости. Возможно, она эмоционально неполноценна; но, по крайней мере, сама она этого не знает — и остается счастливым ребенком.
Пожалуйста, не тревожьтесь о том, как воспримем мы поставленный Вами тяжелый диагноз. Ни один родитель не перестанет любить своего ребенка из-за того, что его проблема названа по имени. Моя дочь осталась моей дочерью, семья — семьей, и отношения в семье — прежними. Величайшее преимущество воспитания состоит в том, что это длительный процесс, а не какая-то сверхзадача, которую нужно решить за три дня.
Хоть Вы и полагаете, что через несколько лет Темпл безнадежно отстанет от сверстников, для меня ничего не изменилось. Если Вы считаете, что ей можно помочь психиатрическими методами, мы усердно последуем Вашим советам. Мне очень интересно было бы узнать, почему и доктор Крадерз, и доктор Мейез, которыми я глубоко восхищаюсь, осмотрев Темпл в три года, не назначили ей никакой специальной терапии. Мне хотелось бы узнать ваше мнение.
На всем нашем пути нам очень помогали советы профессионалов. Особенно мы благодарны больнице Святого Луки.
Еще раз благодарю Вас за помощь и жду дальнейших консультаций.
Искренне Ваша, миссис Грэндин
После еще одной консультации родители начали возить меня к психиатру раз в неделю. Доктор Штайн был немцем, воспитанным на фрейдизме. По всей видимости, он стремился раскрыть тайны моего подсознания и понять, что же заставляет меня вести себя так, а не иначе. (В 1956 г. в психиатрии психоаналитического направления возникла теория, согласно которой аутизм вызывается психической травмой. Современная нейробиология опровергла это предположение. Аутизм вызывается нарушениями в центральной нервной системе. Это физиологическая проблема.)
На мой взгляд, доктор Штайн был похож на человека из рекламы «Таблеток от кашля братьев Смит»: симпатичный улыбчивый человек, с которым приятно поболтать и поиграть. На столе у него всегда стояла тарелка с конфетами «Эм энд Эм» — специально для меня. Выявить причины моей мифической «психотравмы» доктору Штайну, конечно, не удалось, однако он немало помог маме своими советами и рекомендациями. Мама научила меня читать, она защищала меня в конфликтах с учителями и одноклассниками, ее интуиция помогала мне больше, чем могли бы помочь часы дорогостоящей терапии.
Зная, что психиатр часто разговаривает с мамой наедине, я из-за этого рассказывала ему не все, что он хотел бы услышать.
Отношения окружающих оставались для меня абсолютно непонятными. Когда у мамы с папой возникли трения, сестра Джин часто спрашивала меня: «Как ты думаешь, мама с папой не разведутся?» «Конечно, нет!» — уверенно отвечала я. Они ведь не кричали друг на друга — по крайней мере, при мне; а более тонких признаков, говорящих об ухудшении взаимоотношений, я просто не замечала.
Джин на полтора года моложе меня — мы с ней были близки. Брат и младшая сестренка моложе меня соответственно на шесть и семь лет — понятно, что они не входили в нашу компанию.
Никогда не рассказывала я психиатру и о «волшебной» машине. Даже в то время я понимала, что такие фантазии он сочтет уж слишком странными. Но если бы вместо толстой тетушки у меня была волшебная машина, возможно, не было бы и глупой болтовни о сексе, навлекшей на меня столько неприятностей. Я смогла бы контролировать поступающие стимулы и обеспечивать необходимый мне тактильный контакт, не рискуя при этом встретить такой напор впечатлений и ощущений, которого не способна выдержать моя нервная система.
Одно из исследований по проблеме детской мастурбации показало, что чрезмерная мастурбация прекращается, как только родители начинают проявлять к ребенку нежность и чаще его обнимать. Моя воображаемая машина, конечно, не могла заменить материнскую любовь; но она помогла бы моей незрелой нервной системе научиться принимать ласку от других любящих людей — таких, как мой отец и тетушка.
Доктор Штайн часто беседовал со мной о любви: спрашивал, кого люблю я, кто любит меня…
— А твои друзья в школе? С ними у тебя все хорошо? — спрашивал он.
— Ага. Хотя они меня часто дразнят, — и я беру с тарелки еще горсть «Эм энд Эм». — А ты как отвечаешь?
— Дерусь. Иногда. — Я запрокидываю голову и отправляю в рот одну конфету за другой.
— Темпл! Ты меня слушаешь? Я спрашиваю о твоем отце. Как у тебя с ним? Вы хорошо ладите? — и рука доктора Штайна совершает в воздухе вращательное движение.
Разумеется, я не собираюсь расписывать ему папин невыносимый характер. Я набираю еще горсть конфет и поднимаю глаза на доктора.
— Ну, папа иногда сердится… но все мы иногда сердимся. А вообще мне с ним очень интересно. Я иногда помогаю ему в саду. Мы сеем семена, сажаем луковицы и еще подстригаем розы. А кроме того, мне ужасно нравится наша лодка! Я помогаю папе — полирую металлические детали. Папа говорит, что я лучшая полировщица в мире!
Это все правда. Правда и то, что в самом хорошем настроении папа (как и я) бывает, когда трудится физически.
Доктор Штайн кивает и что-то помечает в моей карте.
На протяжении двух лет я посещала доктора Штайна каждую неделю — и, не жалея сил, отдавала должное продукции фирмы «Эм энд Эм».
Когда я заканчивала пятый класс, мама вновь написала доктору Штайну:
Уважаемый доктор Штайн! Думаю, настало время для следующей консультации. Хотя в целом прогресс налицо, меня беспокоят многие моменты, относительно которых хотелось бы с Вами переговорить.
Во-первых, дома Темпл ведет себя лучше, чем на людях. Дома она — любящая, послушная, аккуратная девочка, всегда готовая помочь. Как хотела бы я, чтобы такой же она оставалась и в обществе! Темпл повзрослела, стала более разумной и независимой.
Во-вторых, со школой она справляется, но только под давлением. Французский она ненавидит и уже довела учительницу до белого каления. Уроки делает из-под палки, хотя, стоит ей взяться за дело, без труда справляется с заданиями. Я знаю это, потому что по совету учителя каждый день помогаю ей делать домашнее задание. Весь этот год Темпл демонстрирует определенный прогресс — особенно с тех пор, как школа начала еженедельно посылать нам отчет об успеваемости. Я специально просила об этом учителей, и это помогло сосредоточить интерес Темпл на учебе. Но меня беспокоит, сможет ли Темпл после «Долинной страны» продолжать учиться в обычной школе? Удержится ли она на нынешнем уровне? Сможет ли завязать отношения с новыми соучениками и учителями?
Мистер Джонсон, ее учитель, полагает, что это вполне возможно — при условии, что новые учителя внимательно ознакомятся с историей Темпл и отнесутся к ней с пониманием. Но, возможно, ее успехи вселяют в нас необоснованный оптимизм? Мы слишком близки к Темпл, и нам трудно оценивать ее беспристрастно. В этом нам нужна Ваша помощь.
Я опасаюсь, что, возможно, слишком давлю на Темпл, пытаясь управлять ее жизнью. Ей пора научиться самой принимать решения. Впереди еще два года, чтобы приготовить ее или к следующей школе, или к жизни в новых условиях, вдали от друзей. Я постаралась, как могла, объяснить ей, что дальнейший путь будет определяться только ее успехами. Я не могу решать, где ей учиться: выбор школы зависит от ее успеваемости, а я, Вы, семья, учителя — все мы можем в лучшем случае подбодрить ее и помочь советом. Пусть учится сама строить свою жизнь. Окончательный выбор зависит от нее. Конечно, для десятилетней девочки это нелегкая задача. Но, как бы сильно мы ее ни любили (а мы ее очень любим), мы не можем избрать за нее судьбу.
До сих пор я стремилась «отслеживать» всех, кто общается с Темпл, и произносила перед ними патетические речи, стремясь «перетянуть» их на свою сторону. Но время идет — скоро это станет невозможным. Как мне помочь ей? Где провести границу между разумной твердостью и давлением? Меня всегда удивляло, что Темпл, если хочет, может мгновенно, словно по мановению волшебной палочки, превращаться в «хорошую девочку». Так, сейчас она очень старается хорошо себя вести. Но что если мои требования или требования школы для нее слишком тяжелы? Может быть, я вместо того, чтобы помочь, взваливаю на ее плечи непосильный груз?
Я всегда полагала, что требованиям родителей или добрых, симпатичных учителей подчиняться легче, чем требованиям чужих, безразличных тебе людей. Возможно, Вы выскажете свое мнение.
Порой Темпл убегает из дому в слезах, заявляя, что я делаю ее жизнь невыносимой. Однако я чувствую, что наши требования ей необходимы. Мне рассказывают, что вне дома она ведет себя весьма разумно и ответственно. Две семьи по соседству любят ее и с удовольствием принимают у себя в любое время.
