не вышел. Меня всю жизнь так припутывают… Хорошо я пожил. И военным был, и опером в милиции работал, до капитана дошел, на пенсию вышел. Сыновей воспитал… Отца схоронил. Мать дома осталась за детьми приглядывать. Я уж давно разведен. Хорошо я пожил. Всё у меня сделано в прошлом: и дом есть, и дети в гору пошли. Идти в жизни уже больше незачем. Сиди, смерти жди. Не буду я ждать. Потому сюда и поехал. Есть еще силы и для жизни, и для войны, а тут уж посмотрим. Останусь я здесь насовсем. Пойду в милицию, мож… Пенсию свою я матери оставил, не переживаю теперь за нее. Самому ничего не нужно. А на сигареты себе как-нибудь заработаю…»
Луч – всю жизнь за баранкой, безвредный водила с помятым, как у пьяницы, лицом. И всю жизнь, какая досталась, вечный денщик какого-то генерала. Приехал сюда, стал снова водителем на извозе, а больше ничего и не надо. Доволен и спокоен судьбой. Уже в привычке что-то ворчать, наставлять молодых, медленно и тепло одеваться, засыпать под гудение телевизора. «Прошел день – и мне спокойней, что всё хорошо. Завтра проживем – и славно тебе», – никогда не противился он судьбе. На политическую и военную обстановку смотрел как на необходимый порядок вещей: «Тут и „Беркут“ в городе, и „Оплот“, и „Восток“, и „Сатурн“, и много еще этого зла…»
Кощей – маленький, тонкий, подвижный, словно и вправду из сказки. Задумчивый мудрый взгляд, и слова щипцами не вытянешь. Бывший офицер-афганец. Сам он свою историю рассказывал один раз, и я узнал о ней через третьи уста. Нагадали Кощею врачи смерть на конце иглы. А игла та в яйце, а яйцо – в зайце, а заяц – черт знает где… У Кощея многолетняя язва, и вот идет дело к развязке. Другой бы стал горевать, вымаливать лишний день, а этот, верный закалке, собрал вещи и подался сюда, где смерти долго не ждут. Не его вина, что попал к Сочи. Уже здесь упал с обострением, попал в хирургию, да снова в строю. «Ангара, говорю, – смеялся Орда, – ты Кощея в больницу ходил навещать? Как он там? Жить будет? А Ангара мне: мол, а что с ним сделается? Он же Бессмертный!» С тех пор за Кощеем завелся второй позывной.
Заспанный, руки в карманах, вышел я из казармы.
– Что, писатель, – двигается для места Орда, – какие успехи?
– Глава две тысячи двадцать вторая, «На Западном фронте без перемен», – безнадежно машу я рукой.
При переходе границы на пропускной приметил Орда молодую деваху: лицо так себе, ничего интересного, но длинные, как тень на закате, ноги, и наполнена до краев грудь. «Док, оцени!» – привлек он бойца. «Десять баллов», – едва взглянув, дал высшую оценку Док.
И вот прошло лишь несколько дней.
– Ты взял самую высокую шкалу, Док, – сижу я теперь в курилке напротив него. – Это правильно. Но тогда не было выше оценки, и никто не знал, что она будет. Но, Док, прошло время, и сегодня я бы дал той девочке двадцать по высшей шкале. А завтра ты дашь уже пятьдесят. И так, пока мы не вернемся обратно. Здесь другие расценки, Док…
Всё люто тут, в «Беркуте».
Рядом метет плац «робот» – пленный из своих, на местном жаргоне. Сидел ночью в подвале, сейчас выпустили на шрафработы. Нагибается подобрать у урны бычки, его бьет сапогом часовой:
– Медленно движешься!
Мы смотрим, не вмешиваемся. Откуда такая жестокость?
– Слышь, друг, за что тебя? – окликает его Орда, когда уходит боец.
– Они говорят: за пьянку! – еще не остыл от волнения «робот», обычный парень, крестьянин или рабочий. – Нарушил, мол, комендантский час и сухой закон республики. Жена вчера сына родила уже в полночь, шел с роддома домой, по дороге выпил бутылку пива – его-то продают при этом сухом законе!.. Меня хватают и тащат – «У нас недельки две посидишь!» За что?!
Местные делятся на две касты: вояки и «роботы». И из первых очень легко перейти во вторые. Не спасают никакие заслуги.
Ночью ушел с поста начальник караула. Третьи сутки в наряде: забыли сменить. Догнали, схвати – ли, разоружили – и в подвал, в «роботы». Утром, уже без ремня, китель навыпуск, разгружает на кухне продукты. Его боец пришел из увольнения с запахом перегара: пил дома вчерашним днем. Выбили зубы, дальше – «робот», подвал. Но рядовой оказался покрепче начкара: «Я, – говорит, – выйду отсюда, так вам, твари, не только зубы – дух из вас вышибу!» Отсидел так два дня, и за забор его навсегда: хромай, мол, отсюда…
Срок жизни «робота» ограничен случаем. Он наступает, как правило, по двум обстоятельствам: по милости командиров, чего не дождешься, и по появлении новых «роботов». Тогда старые освобождаются и вновь переходят в вояки.
Но, как тот недавний отец, есть «роботы» и гражданские. Повар на кухне после обеда стирал в пищевом баке носки. Уже к ужину лишился всех привилегий, получил место в подвале и вместо черпака – швабру с помойным ведром. Девочка, четырнадцать лет, попала в аварию. На место крушения прибыл наш «Беркут», забрал ее сюда и, пока не едут родители (а им наплевать), определил на кухню в помощницы.
Днем в «Беркуте» бунт на корабле – отказался служить целый взвод, девять бойцов. Бросают форму с оружием, выносят из казармы к воротам вещи. На КПП полный досмотр: не унесли бы ружьишко.
Кто-то из наблюдающей толпы во дворе:
– Это же банда Гапона!
Какое поганое имя – Гапон. Но как символично! Гапон – бунтарь, провокатор!
Сам Гапон стоит весь в гражданском, плюется по сторонам:
– Да по миру лучше пойду, чем жить под вашим копытом!
Всем плюнуть по разу – озеро будет. Но бунт подавлен, зачинщиков – за борт!
– Прощайте! – счастливые, уходят в ворота бойцы.
Мятеж случился в неудобное время – днем, когда по важным причинам отсутствовало высшее руководство: Сочи валялся пьяным, его зам по боевой части Сармат пил за забором, зам по тылу Карабах шерстил в городе, а с бунтарями разбирался – ни вода ни каша – Спец. В итоге всех просто отпустили из отряда.
В полночь пьян-распьян, – сухой закон в республике! – в казарму влетает Сармат. Построение отряда по тревоге. Нас не касается, и я стою далеко в коридоре, слушаю, что несет этот черт.
– Кого еще раз поймаю с перегаром, сам лично тут расстреляю! – орет он, плечистый и молодой, на годящихся ему в отцы. Стволом вниз висит на плече автомат,
