я за сердце.
Сочи привез нас к коттеджам. Там две машины с группой бойцов.
– Заберете Багиру? – спрашивает кто-то у командира в окно.
К нам с Хантом на заднее сиденье садится Багира – худющая, вся в черном девица. За спиной автомат, в руках снайперская винтовка – наплодило время баб для войны. Бойкая, веселая, с черными волосами, на шее цветные наколки, от самой пахнет волей и водкой. «Анечка… Мы с Анечкой…» – так называет она свою СВД.
Пятизвездочный отель в центре Донецка. В прошлые времена такой рабочий навоз, как мы, вышвырнули бы с крыльца. Но все поменяла народная власть. Багира и пара бойцов поднимаются в номера. Заранее позвонили, заранее заказа – ли места. Платить не нужно. В холле отеля играют в шашки вооруженные ополченцы.
На базе «Беркута» один поздней ночью сидит в курилке Ара-Артур. Завтра уезжает домой и, видно, не спится. Артур бросил Сочи, с оружием сбежал к какому-то Северу, тоже командиру с другой базы нашего «Беркута», что на передовой. Здесь его объявили предателем и постановили: вернуть и обратить в «роботы». Но Артур через сутки явился сам. Был, верно, прощен и не оказался в подвале.
– Что там у Севера? – садимся мы рядом, воспламененные словом «передовая».
– Там тоже делать нечего, – лениво двигается на лавке Артур. – И здесь нечего. Но здесь лучше.
Вот тебе объяснил.
Я молча гляжу в землю и думаю: «Завтра уезжает Артур. Уже не вернется. А так нужно спросить про расстрел КамАЗа. Больше такого случая не будет – услышать из первых уст. Спрашивал у других, но они вечно меняют число живых и убитых». Но я молчу дальше. «Почему? – спрашиваю себя. – Потому… Я же не журналист, – понимаю я истину, – я писатель. Узнавать и расспрашивать не мое дело. Я хорошо вижу мир, а остальное должен домыслить сам. А если не получается домыслить правду, должен молчать». И ухожу, ничего не спросив.
Утром во дворе прощается с нами Артур. Кто-то сказал ему про меня.
– Семь человек нас в КамАЗе том выжило, – протягивает он мне свою пухлую руку.
За базой место для стрельб – поле под терриконом, отвалом отработанной породы из шахт. Мишени – бутылки и банки – висят на проросших в породе деревьях. Одна на всех настоящая стрельбищная мишень. Мы по очереди отстреливаем по магазину, выпускаем по террикону гранаты.
Не кончились стрельбы, еще бьют с правых двух рубежей, а в поле – гражданский. Шныряет туда и сюда с пакетом в руках.
– Гильзы берешь? – окликаю я мужика.
– На цветмет собираю, – не разгибается он.
– Убьют же…
– Нельзя ждать. Другие возьмут.
Днем взорвали в городе кафе Алика – забегаловку у дороги. Да не укропы, дела бизнеса. Здесь еще 90-е не кончились… Два взрыва с перерывом в десять минут. Пострадали два посетителя, оба с ранами попали в больницу. Приехал сам Алик, обошел все кафе, покрутил у виска пальцем, уехал.
Ночью подъем по тревоге. Сочи строит во дворе интернационалистов. Никогда не скажет, куда и зачем. Дурацкая привычка – «Все за мной в полном вооружении!» Едешь всегда с ним, гадаешь: либо в стремя ногой, либо в пень головой.
– Какие задачи, командир? – останавливаю я Сочи.
– Охранять от мародеров груз, – опять ничего не сказал.
Впереди на машине Сочи с двумя нашими, посередине КамАЗ с прицепной платформой, на которой черным исполином катится в ночь старый угольный паровоз – раритетная вещица с какого-то постамента. В конце колонны «газель», в которой мы вооруженной толпой валяемся на желез – ном полу. Никто и не сомневается, что паровоз, хоть Сочи поклялся, что едет к границе на реставрацию, украден им и едет в Россию на черный металл. А мы на самом деле и есть те самые мародеры.
– Приеду домой, расскажу, как в Новороссии украл паровоз, – идут разговоры в салоне.
– Пусть оценят размеры кражи!
– Не сырок в магазине упер!..
В середине пути остановка на старой заправке. Все перепорчено, исковеркано, валяются рваные шланги, прострелены пулями бензоколонки. Рядом автомойка. Разбиты все окна, хрустит под ботинком стекло, свисает со стен оторванное железо. Стол завален грязной мокрой бумагой, на столе электрический чайник. «Полностью цел», – определяет на вид Кострома. Над заправкой полная ночь – ни звезд, ни луны. Не видя друг друга, мы перекликаемся тихими голосами. У самой заправки автобусная остановка, на перроне три металлических стула. Забрали себе в «газель»: они удобны тем, что можно спать и в движении.
Прокатались всю ночь: довезли паровоз до границы, вернулись обратно.
В комнате снимает с себя разгрузку Шайтан:
– А теперь каждому маленькие медальки дадут с паровозиком и надписью: «Воину-интернационалисту от благодарного народа Донбасса!»
После обеда нас будит Находка. Сидит на краю полатей и прибавляет громкость на телевизоре:
– Вставай давай! Гляди, паровоз наш при свете!
На экране в выпуске новостей украденный нами ночью паровоз. «Ну, молодцы пограничники, перехватили!» – мелькнула у меня первая мысль. А диктор за кадром: «В результате удачно проведенной спецназом Новороссии операции сегодня ночью с триумфом вышел из Донбасса в Таганрог самый старый в Донецке паровоз тысяча девятьсот двадцать девятого года… Будет отреставрирован и возвращен…»
Ошиблись мы в «Беркуте». Все спутала ночь: в ней вечно воруют.
На следующий день уезжает на передовую к Северу Находка с группой интернационалистов.
– Хоть на укропов посмотрите, – напутствует их в дорогу Сочи.
Они собираются на неделю, одалживая в двух комнатах теплые вещи: на пороге зима, а у большинства из них нет и бушлатов.
Выезд в Горловку, город на передовой. Центральная трасса из Донецка перекрыта укропами еще со времен летнего отступления. Путь в Горловку обходными лесными маршрутами. Грунтовая в ямах дорога… Желчно-червонный листопадный лес… Прямо на земле меж деревьев синие туристические палатки – сторожевые посты ополченцев. Живут прямо здесь, словно звери, и сами зверя страшней – страшные бородатые лешие из банд Робин Гуда. Но как символ времени на форме, на автоматах повязаны узкие черно-красные ленты – знамя восстания.
На въезде в Горловку вкопаны в землю (торчат лишь стволы) два танка. У дороги табличка «Добро пожаловать в ад!» – приволокли сюда свой Грозный 1995-го и 2000-го ветераны чеченской войны, что по велению сердца снова вернулись в строй.
Снова на базе «Беркута». Ближе к ночи мы сидим в закрытой столовой и с водкой празднуем день рождения Сапожника – двадцать семь никудышных лет. Днем Хант ходил в город и, раскошелившись, приволок закуски на два стола. В собрании все
