Последняя дата была выполнена строгим шрифтом «Футура», первая — изящным, с осиной талией «Баскервилем».
Остановившись в паре футов от тройного входа, Хонимен прислушивался. Никакого шума изнутри. Это могло быть как хорошим, так и плохим знаком. Полезно помнить, что самые безумные затеи Пиволюбов рождались в сравнительной тишине. Рождение не каждого Цезаря сопровождается громом, молниями и явлением богов на Капитолийском холме. С другой стороны, возможно, все мирно спят. Ни за что не определишь.
Оставив осторожность на волю приправленных ароматом cafe au poisson[8] ветров, Хонимен сделал несколько шагов и, отодвинув щеколду, толкнул среднюю дверь, которая отворилась внутрь.
— Эй, ребята, — окликнул он, просунув в темноту голову и плечи. — Это я, Рори. Есть кто-нибудь дома? Эрл? Иларио?
Никакого ответа. Хонимен, чьи глаза привыкли к яркому свету, ровным счетом ничего не видел во мраке. Вздохнув, он переступил порог и закрыл за собой дверь.
Вокруг громоздились огромные, грозные силуэты. Котлы, трубы, чаны для сусла — здесь сохранилось, покрытое десятилетиями пыли, все первоначальное оборудование давно заброшенной пивоварни.
Вытянув руки в стороны, Хонимен сделал несколько осторожных шагов вперед. Местные жители часто меняли места своих лежбищ, согласно запутанной социальной иерархии. Хонимен уже несколько месяцев не навещал Пиволюбов и понятия не имел, где сейчас погружен в спячку Нерфболл.
Шаркая в мутной темноте, Хонимен чертыхался себе под нос. Он хотел только забрать своего работника и начать готовить сандвичи. А ему приходится играть в жмурки. Рассердившись и потеряв терпение, он неразумно ускорил шаг.
Внезапно его нога наткнулась на что-то мягкое — на тело или матрас. От неожиданности он потерял равновесие и почувствовал, что падает.
И тяжело приземлился на какой-то ухаб. Мужчина хрюкнул, женщина взвизгнула. Значит, на «кого-то». На двух «кого-то».
Полагая, что такт обязывает его вести себя тихо, иначе он непреднамеренно еще более усугубит неловкость ситуации, Хонимен не шелохнулся. По боку коробка чиркнула спичка, вспыхнула свеча.
Хонимен обнаружил, что лежит поперек Эрла Эрлконига и Зуки Нетсуки, которые, в свою очередь, расположились на голом матрасе в пятнах чего-то неведомого. Ситуация не казалась бы столь неловкой, если бы парочка была одетой и если бы Нетсуки не была в прошлом подругой Хонимена.
— Привет, Рори, — с напускной скромностью сказала Нетсуки. Ее наполовину японское личико показалось Хонимену как никогда привлекательным. Кожа цвета тыквенного пирога, а соски — того коричневого оттенка, который иногда видишь на корочке. Приподнявшись на локте, она потянулась за какой-нибудь одеждой, но, не найдя ничего под рукой, решила не обращать внимания на наготу.
— Привет, молекулка, — сказал Эрлкониг, — как мило, что ты к нам завалил. — Он протянул сомнительной расцветки руку, и Хонимен ее пожал.
Эрл Эрлкониг был негром и, так уж вышло, альбиносом. Волосы у него походили на мочалку из завитой платиновой проволоки, кожа была цвета слабого чая, в который добавили изрядную дозу молока, а глаза — водянисто-серыми.
Нетсуки отчаянно заелозила под Хонименом, и Эрлкониг сказал:
— Э… ты не против…
— Ах да, конечно. Извините.
Оттолкнувшись, Хонимен оказался на коленях возле матраса.
— Спасибо, — сказал Эрлкониг. Нашарив трусы, он, не вставая, их натянул. Нетсуки тем временем надела футболку.
Свет и шум привлекли остальных. Подняв глаза, Хонимен обнаружил, что стал центром внимания любопытных взглядов — большинства постоянно обитающих здесь Пиволюбов.
Пед Ксинг, единственный человек на свете, исповедующий одновременно ортодоксальный иудаизм и дзен-монашество. Его длинные пейсы резко контрастировали с бритой макушкой.
Иларио Фументо, неиздающийся писатель с любопытной творческой философией, носивший в карманах все, что нужно для его ремесла: бланки заказа и огрызки карандашей, стыренных из публичной библиотеки.
БитБокс, латиноамериканец, в последнее время подвизающийся курьером в фирме, торгующей воздушными шарами, и потому даже сейчас в рабочей одежде: в полном клоунском облачении и с набеленным лицом.
Кожа-с-Клепками — парочка неразлучных лесбиянок.
Выс Разреш, местный хакер и телефономаньяк, снабжавший Пиволюбов необходимыми средствами связи.
Главное место среди отсутствующих занимал Нерфболл, единственный, кого Хонимен хотел видеть.
— Итак, — сказал Эрлкониг, который здесь был настолько главарем, насколько Пиволюбы позволяли собой верховодить, — что привело тебя сюда, моя молекулка?
— Нерфболл должен был открыть за меня сегодня закусочную и не открыл. Не знаешь, где он?
Пиволюбы расхохотались.
— Не понял, — признал Хонимен, когда шум стих. — Что тут смешного?
— Сам знаешь, как Нерф цепляется за свое дурацкое назальное орошение, — взялся объяснять Эрлкониг. — Целый день напролет вдыхает соленую воду, чтобы прочистить пазухи, а по ночам гундосит, как больной гусь. Так вот, сегодня он решил проделать это без света и обнаружил, что кто-то подлил ему в ведро с водой соус «табаско».
— Ох! — сочувственно выдохнул Хонимен.
— Поэтому он где-то теперь дуется. Думаю, ты найдешь его по шмыганью.
Кто-то протянул Хонимену фонарик.
— Спасибо, — отозвался он и встал.
— Пока, Рори, — хихикнула Нетсуки.
Хонимен устало качнул головой. Жизнь вечно швыряет тебе в лицо прошлое.
Нерфболл спрятался в дальнем углу на верхнем этаже пивоварни. Хонимену уже с некоторого расстояния было слышно, как он разговаривает сам с собой, и, не желая вмешиваться в этот не предназначенный для чужих ушей монолог, он предупреждающе окликнул:
— Эй, Нерф, это я, Рори.
— Чего тебе надо? — заскулил Нерф.
В свете фонаря стало видно, что Нерф скорчился под старым дубовым письменным столом. Его пухлая туша до отказа заполнила вместительное место для коленей под ящиком. Нос у него был воспален. Будучи невероятно ленивым, Нерфболл обладал одним талантом, но в поразительной степени: он умел готовить сандвичи лучше, быстрее и экономичнее любого, кого когда-либо видел Хонимен. Сотворенный Нерфболлом сандвич выходил из-под мелькающего ножа произведением искусства и гарантированно заставлял клиентов возвращаться за новым. Именно это выдающееся умение Хонимен теперь должен уговорами и лестью вытащить на свет божий.
Присев, чтобы оказаться на одном уровне с жертвой отравления «табаско», Хонимен сказал:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
