– Не могли мы не заметить, – говорит, – если бы кто–нибудь границу перешел.
Пожелали мы с ним друг другу успеха, и пошел я с Виктором опять к себе в Соловьевку.
Вернулись домой поздно, ночь уже наступила, не успели отдохнуть, разбудил я Виктора.
– Вставай, – говорю. – На работу пора.
Ничего! Малый мой кубарем с лавки скатился, ноги в валенки, ополоснулся водой – рукой по лицу раз–раз, умылся, точно кошка, натянул шубейку и говорит:
– Пошли.
На улице звонкий декабрьский мороз. Ночь на исходе. Звезды гаснут медленно, неохотно. Небо сереет, становится сизым. По снегу тени бегут, точно птичьи стаи низко–низко над землей летят. Порошит снежок.
Это совсем нам на руку. Все следы заметет, в том числе и наши. Однако, идя к овражку, сделали мы здоровый крюк и подошли совсем с другой стороны, чтобы ненароком Афанасьевы не заметили чужих следов.
Выкопали мы себе с Виктором нору в снегу, поодаль, на верху оврага, и запрятались вроде медведей.
Весь день просидели, и хоть бы какой–нибудь зверь в овражек для смеха забежал. Хорошо еще, что мясо и хлеб захватили, по крайней мере не проголодались. Сидим, перешептываемся, прячемся, – а от кого? Вокруг ни души. Прошелестит в воздухе птица, упадет шишка, и опять сгустится лесная зимняя тишь.
– Долго так сидеть будем? – спрашивает Виктор. – От тоски сдохнешь.
– Терпи, брат, – говорю. – Назвался груздем – помалкивай. Думаешь, чекистом быть – так только и дела, что стрелять да за бандитами гоняться? На всю жизнь терпеньем запасайся!
Вернулись вечером в деревню несолоно хлебавши.
На исходе ночи снова бужу Виктора.
– Пошли опять.
На этот раз поленивее малый одевался. Сидеть сиднем в снегу целый день, конечно, не ахти какое веселое занятие.
Добрались до своего блиндажа, забрались туда, с утра скучать начинаем.
Но ближе к полдню слышим – голоса. Притаились мы. Виктор замер как белка в дупле. Приближаются люди. Смотрю – спускаются в овражек. Афанасьев! С ним его сын, – парню лет девятнадцать, а покрупнее отца. Позади собака.
Не приходилось мне еще таких собак видеть. Овчарка… Но какая! Рослая, морда волчья, грудь широкая, крепкая, сама поджарая, передние лапы как хорошие руки, а задние породистому коню впору… Идет пес сзади, нога в ногу с людьми, морду не повернет в сторону!
Откуда, думаю, у псковских мужиков такое сокровище?
И тут у меня дыхание перехватило. Остановился пес, повел носом, и показалось мне, будто шерсть на нем слегка вздыбилась. Почуял чужих, думаю, бросится к нам, и все пропало. Но, должно быть, уж очень вымуштрован был этот пес – повел носом, – и опять за своими спутниками, как ни в чем не бывало.
Спустились Афанасьевы в овражек. Старик снял ружье, прислонил к поваленной ели, сбросил на снег ягдташ. Потом отошел с сыном в сторону, присели они на корточки, в снегу чего–то копаются. Из–за своего прикрытия не очень хорошо мог я рассмотреть, что они делали. Будто палки какие–то из–под снега достают. Потом вернулся старик к ягдташу, порылся в нем – опять чего–то колдует. Пес стоит у ружья, не шелохнется. Встал старик, бросил перед псом кость. Покосился на нее пес, но не трогает. А старик и не смотрит больше на собаку. Подозвал сына, смахнули они со ствола снег, сели рядышком и разговаривают о чем–то. Смотрю и не понимаю… Что такое?
Вдруг откуда–то совсем издалека собачий лай послышался. Пес сразу встрепенулся, но не двигается.
Тут старик не спеша достает из кармана старинные такие часы луковицей, смотрит на них, подходит к псу и коротко говорит:
– Геть!
Пес хватает кость в зубы и кидается вверх из овражка…
И вдруг у меня в голове все точно прояснилось. Вот оно, думаю! Вот кто у них почтальоном–то служит! А пес почти уже выбрался из оврага. Понимаю, нельзя его упустить! Выскочил я из–за прикрытия, вскинул ружье, а оно у меня отличное было, бельгийское, центрального боя, и на всякий случай картечью заряжено, с какой на медведя ходят.
Какое–то холодное спокойствие мною овладело, прицелился я, а пес уже стремглав меж деревьями мчится… Жалко такого пса губить, но ничего не поделаешь! Спустил курок, ахнул выстрел, подскочил пес и припал к снегу. Бегу к нему сам не свой…
И тут слышу, кричит сзади меня Виктор неистовым голосом:
– Пронин! Черт! Пронин!
Оглянулся, вижу – отец с сыном из овражка выбираются, и старик прямо в спину мне целится. Мгновенно тут я сообразил, что пес от меня никуда уже не уйдет, кинул ружье, выхватил из кармана браунинг, бросился к Афанасьевым навстречу.
– Бросай ружье! – кричу. – Убью!
Старик, может, и не бросил бы, да сын растерялся, молод еще был.
– Бросай! – кричит. – Батя!
Опустил старик дуло…
Подбегаю к ним.
– Руки вверх! – кричу. – Руки!
Подняли они руки.
Стою против них, а мысли у меня в голове одна за другой несутся… Не доведу их я один ни до заставы, ни до деревни… Они тут каждую ложбинку, каждый бугорок знают. Без лыж раньше их в сугроб провалюсь, а на лыжах уйдут они от меня. Вот, думаю, когда Виктор спасет…
– Виктор! – зову я его, но голову не поворачиваю, не спускаю глаз с Афанасьевых. – Тебе приказ. Надевай лыжи – и на заставу. А я тут пока наших приятелей постерегу.
И если за что я Виктора уважаю, так за то, что в решительные моменты он всегда точно выполняет приказания: сказано – и конец.
Слышу – зашелестели лыжи, побежал Виктор.
А я стою против Афанасьевых и секунды отсчитываю.
Узнал меня старик.
– Как вам мое маслице понравилось? – спрашивает.
– Не распробовал еще, – отвечаю. – Больно дорожишься.
– Дешево отдавать – проторгуешься, – говорит он… Так вот стояли и перекидывались словами, покуда не заскрипел за моей спиной снег и не подошел к нам красноармеец. Легче мне стало. Покосился я – парень ладный, статный, но понимаю – нельзя спускать глаз с Афанасьевых, они только и ждут, как бы я отвернулся.
– Что тут такое? – спрашивает красноармеец.
– А вы уже с заставы? – спрашиваю его в свою очередь. – Скоро! Вам небось объяснили там…
– Нет, не с заставы… – говорит красноармеец. – Я тут в обходе был.
– А к вам мой паренек побежал, – говорю. – Задержали мы тут с ним белогвардейских пособников.
– Да вот и мои товарищи, кажется, идут! – говорит красноармеец. – Вы присмотрите еще немного за ними, а я побегу, потороплю товарищей…
Действительно, слышу – доносится хруст валежника, идут какие–то люди…
Афанасьевы стоят, слушают наш разговор, молчат.
Красноармеец крикнул мне что–то на прощанье и также стремительно, как и появился, скрылся за деревьями. Не очень–то понравился мне его поступок, не по–товарищески было оставлять меня опять одного, но извинил я его – сгоряча все сразу не сообразишь.
Вскоре прибежали красноармейцы, человек десять, и начальник заставы вместе с Виктором. Забрали и отца, и сына, обезоружили их, и я смог спокойно расправить плечи. Подошли мы с начальником заставы к застреленной собаке, и при виде убитого мною великолепного пса еще раз сжалось у меня сердце. Как нес он в зубах кость, так и не выпустил ее. Разжали мы у пса челюсти, взяли кость, и все нам стало понятно: служила эта кость как бы футляром для бумаг.
Затем отправились мы в Соловьевку.
– Рассердился я было на вашего красноармейца, что одного меня с этими бандитами оставил, – говорю я по дороге начальнику заставы.
– Какого красноармейца? – спрашивает тот.
– Да вот, который в обходе был, – объясняю. – Он же к вам навстречу побежал.
– Да тут никакого красноармейца быть не могло, – говорит начальник. – Чудно что–то…
И тут я догадался, что это был тот самый человек, который на той стороне собаку дожидался и, не дождавшись, пришел выяснить причину задержки. Представил я себе мысленно его обличье, вспомнился мне его бархатный голос, и сообразил я, что всего час назад разговаривал не с кем иным, как с тем самым «племянником» госпожи Борецкой, который так ловко когда–то надо мной посмеялся.
– Да ведь это же оттуда! – принялся я объяснять начальнику и указывать в сторону границы. – Не мог он далеко уйти…
Рассыпались красноармейцы по лесу… Нет, не нашли.
В Соловьевке сделали мы у Афанасьевых обыск. Старик был потверже и поупрямее, – ничего бы, пожалуй, не указал, но сын струсил, привел нас в коровник, – там мы и нашли под навозом жестянку с частью документов.
Позже, когда Афанасьевых привезли в Петроград, он же сказал, где хранился в особняке архив.
В дровяном сарае, посреди всякой рухляди, запрятан был врытый в землю и засыпанный мусором ящик с бумагами. Никто бы и не подумал заглянуть в этот угол…
Часть архива старик Афанасьев успел переправить за границу, но и то, что осталось, сослужило нам службу и поведало о деятельности лейтенанта Роджерса, назвавшегося при знакомстве со мной племянником Борецкой и примерно год назад ночевавшего у меня в комнате.
