Агнес недовольно фыркнула. Она с первого взгляда невзлюбила Анатоля и Марсель.
– Должна сказать вам, месье, что мисс Тереза не привыкла к такому жилью.
– Думаю, что да, – спокойно ответил Анатоль. – Но в сложившейся ситуации мы должны думать о том, что Терезе здесь будет тепло и за ней будет хороший уход. Через несколько месяцев – говорить легче, я понимаю, – через несколько месяцев все закончится.
Постепенно надвигалась холодная зима. Полумрак, казалось, повис на деревьях, и свет зажигали рано. Дома сейчас пьют чай с шоколадным тортом. Дождь оставил сверкающие капли на лепестках алой пушницы, а воздух холодит затылок. В конюшне Принцесса пьет воду, фыркая от удовольствия. А Мама с малышами Джулией и Лионелем… Ти моргнула.
Она уже пять минут читала одно и то же предложение. Ее мысли были за три тысячи миль отсюда. Или, может, до ее дома четыре тысячи миль? Вздохнув, она отложила книгу и сцепила холодные пальцы.
Агнес читала газету. Было непривычно видеть ее не за работой. Ти пришло в голову, что она никогда раньше не видела Агнес отдыхающей. И никогда раньше она не видела, как Агнес ест! Процесс принятия пищи, если над этим задуматься, а Ти думала о многих любопытных вещах, находясь в вынужденном ожидании и изоляции, очень личное и серьезное дело. Агнес ела очень деликатно, вдумчиво и беззвучно. Кому-то ее мысли показались бы странными. Джулия как-то отметила, что Агнес удивительно утонченная: всегда носит шляпу, ее манеры, как у белой женщины. Сейчас, в сумерках, золотые бусины ее ожерелья поблескивали на темной коже.
– Вы смотрите на мои бусы, они вам нравятся? Их подарил мне мой любовник, когда мне было пятнадцать, я была немногим моложе вас. Он расплачивался за них три года. – Она засмеялась. – Забавно, когда он рассчитался за них, я ему уже надоела.
– Ты… жила с ним?
– Конечно, жила! Естественно!
– Но ты назвала Марсель дурной женщиной за то, что она живет с Анатолем.
– Да, потому что есть разница. Вам не следует общаться с такими, как Марсель. Вы не такая, как я, вы – белая леди из хорошей семьи. Вы не такая, как я, – повторила Агнес. Ее губы искривились, она сердилась, а может, ей стало грустно.
Я совсем ее не знаю, подумала Ти, угадав ее смущение. Я всегда глядела на нее только как на прислугу.
Мрак заполнял комнату, холод проникал сквозь стены. Тяжесть под шерстяной тканью юбки увеличивалась. Ей хотелось, чтобы время бежало быстрее. Потом ей хотелось, чтобы время остановилось и чтобы событие, которое должно было случиться, никогда не произошло. Но часы стучали ровно, усугубляя тишину и увеличивая ее ужас.
Среди голых ветвей за окном засвистела птица, Агнес подняла голову:
– Послушайте! Боже мой, я не знала, что тут водятся птицы. Такое неподходящее место, даже для птиц.
– Они все возвращаются весной, – сделала усилие Ти. – Анатоль сказал, они прилетают тысячами. И деревья снова становятся зелеными.
– Что ж, посмотрим. К весне, в любом случае, ваши заботы будут позади. Хоть что-то будет хорошо.
Ее трудности будут позади! Хоть бы они прекратили говорить ей об этом! На глазах у нее выступили слезы, задержались на мгновение и покатились по щеке к дрожащему рту, но она не заплакала. Она стиснула кулаки, чтобы загнать внутрь панический ужас при мысли о том, что остаток своей жизни она проведет в полутемной комнате, как та несчастная девушка из семьи Беркли, о которой никто не упоминает.
– Извини, извини, Агнес. Я просто не хочу быть обузой. На меня так действует эта тишина, кажется, что это конец света.
– Не надо! Вам не нужно прятать от меня свои мокрые глаза!
– Я пытаюсь…
– Вы всегда были такой. Вы приходили с разбитой коленкой, кусая губы, чтобы только не заплакать. Послушайте, лучше выплакаться, чтобы комок в горле не душил вас.
Агнес поднялась, газета упала на пол:
– Безумный мир! Бедная Ти, бедная маленькая Ти! Если бы я могла забрать то, что внутри вас, забрать себе! Мне сорок восемь, а что толку – я одна! Вы можете это понять? Как я хотела…
– Надеюсь, я умру.
– Вы не умрете. Вы молодая и сильная. Вы встанете уже на другой день.
Ти попыталась обхватить свою расплывшуюся талию:
– Я ненавижу то, что у меня внутри. И мне жалко его, потому что я ненавижу его. Ты можешь это понять?
– Да. Да. И мне тоже жалко.
Агнес заплакала. Маленькая комната наполнилась плачем. Это было невыносимо. Ти встала, вышла в другую комнату, легла там. В сумраке она ясно различала наполовину законченный Анатолем холст, прикрепленный к шкафу.
– Могу я попросить вас об одолжении? – как-то спросил он. – Мне бы хотелось написать вас, такой, как сейчас. Я никогда не рисовал женщину в положении.
Послушная и безразличная, она позировала ему полулежа, едва не засыпая во время сеансов.
– У вас тело, как у богини плодородия. Оно прекрасно. Не качайте головой! Когда-нибудь вы поймете. У вас будут желанные дети, вы будете гордиться ими. Сейчас вы так не думаете, но так будет.
Он рассказывал истории, смешил ее, рассуждал вслух, ему как-будто было все равно, слушает она его или нет, а ей и в самом деле было все равно, слышит она его или нет. И вот сейчас обрывки рассказов всплывали в голове.
– … странная история у нашего маленького кровавого острова. У всех островов. Одно время было принято штрафовать плантаторов, у которых рождался ребенок-мулат. Штраф, кажется, составлял тысячу фунтов сахара. А женщина и ребенок отбирались у него и отдавались в рабство монахам. Это было, когда островом владели французы. Вы, конечно, знаете, что на островах всегда не хватало белых женщин. В восемнадцатом веке их даже отправляли целыми кораблями из Парижа. Жалкое отребье, собранное Бог знает откуда. Единственное, что требовалось, чтобы лица у них не были обезображены оспой, а сами они были достаточно молоды, чтобы рожать детей. А после этого говорят об аристократии острова! Затем пришло время, когда примесь темной крови считалась модной. Взять Александра Дюма. Говорят, что императрица Жозефина тоже, но я не уверен…
Ти попыталась поудобнее устроить голову на подушке. Она слишком много думает. Два Клайда: один нежный, все понимающий, – и тот, другой. Два Дедушки: великодушный и любящий – и другой, способный на убийство. Ради нее. Он убил ради нее. Все эти жуткие мысли пронеслись в ее голове за несколько минут; все произошло из-за птицы в клетке и сонного полдня и… и из-за глупой, невежественной девчонки, которая даже не могла разобраться в своих собственных чувствах!
Ледяными руками она закрыла пылающее лицо. В кухне пробили часы, звук донесся слабо, словно издалека, и она поняла, что засыпает. О этот спасительный сон! Если бы только ночи могли быть вдвое длиннее, а дней не было вообще.
