покрасневшей от возмущения лысиной поведал о выводах Семенова, который, за отсутствием лысины, краснел лицом. А выводы были по сути своей очень просты – кто же не сбежит от такой жизни – в голоде и непрестанных оскорблениях – при наличии незапертых, вероятно, клеток и калитки забора? Кролики ушли сами! В этом не сомневался Семенов, а значит, не было и кражи, и в возбуждении уголовного дела по заявлению Антоненковой Людмилы Степановны он отказал за отсутствием события преступления! «А каких свидетелей подыскал участковый инспектор Семенов!» – продолжал Глеб Трофимович! «Один только что вернулся из лечебно-трудового профилактория, а второго туда – я справки навел! – позавчера отправили. Причем второй живет в двух километрах от заявителя».
Заметив, что Семенов все это время стоит, переминаясь с ноги на ногу, Куриленко раздраженно бросил ему:
– Да садитесь же, Семенов!
И уже снова обращаясь ко всем:
– Двадцать пять отмененных постановлений об отказе в возбуждении уголовного дела – это только апрельские материалы! Майские я еще не проверял. Но учтите – семь шкур спущу за необоснованные отказы!
Такие сюжеты, с небольшими различиями, повторялись регулярно к летнему сезону. Это Куриленко взбадривал личный состав отдела внутренних дел, чтобы при ожидающемся сезонном вале заявлений работники все-таки совесть имели и не писали в постановлениях тексты, более подходящие для рубрики «Нарочно не придумаешь».
У Ильина же из головы не выходил Фрольцов, и он пытался разобраться в природе своей жалости к нему и интереса к этому делу. Это отвлекало от работы. На столе лежали шесть материалов, которые кровь из носу надо было сделать «отказными». Да и полный сейф оперативных дел по возбужденным уголовным делам. Ну, и к тому же – «что день грядущий нам готовит?» Для начала день приготовил Петровича с гирей в руке.
– Она счастливая, – вдохновенно возгласил Петрович. – С ее неоценимой помощью – минус пятнадцать вечно «темных» краж велосипедов.
– Ага! Гиря счастья, – подхватил и гирю, и шутку Ильин. – Теперь ты должен вручную изготовить семь таких и разослать знакомым операм в другие отделы. Каждый из них, в свою очередь, тоже должен изготовить семь и тэдэ. До полного искоренения «темных» краж велосипедов в стране.
Петрович поведал и о сообразительной мамаше пацана. Мало того, что она придумала использовать гирю, так и сумку дорожную с собой привезла, и джемпер с длинными не по росту рукавами сыночку. Гирю положили в сумку, длинный рукав джемпера прикрыл браслеты на руке мальчишки, вторую часть, пристегнутую к ручкам сумки, маскировал Петрович своей лапищей, и со стороны казалось, что вот она – показательная советская семья. Заботливые папа и сынок тянут тяжеленную сумку, а мама шагает рядом и не спускает с любимого сыночка глаз.
Несколько дней прошли в рутинной работе, без интересных событий, а Ильин ловил себя на мысли о том, что он ждет, когда же всплывет труп жены Фрольцова. Он почему-то чувствовал, что должен еще раз встретиться с Фрольцовым при развязке этой истории. Почему он это чувствовал и с чего это вдруг они должны еще встретиться, – ведь «земля» не Ильина, розыском без вести пропавших он не занимается, – Ильин даже и не задумывался. Чувствовал и все. Даже хотел. И ведь действительно – хотел. Природа этого хотения была Ильиным до конца не понята. Это чувство не появилось вдруг, ни с того ни с сего, лишь в связи с этим случаем. Оно находилось внутри постоянно и существовало в полном соответствии с третьим законом механики – оно было тем сильнее, чем сложнее была история. Одно дело, когда он был молодым опером и все было внове и всегда интересно, тогда это хотение объяснялось стремлением к самоутверждению в профессии и просто необходимостью приобретения опыта. А сейчас-то? Он вполне уважаемый и ценимый руководством работник. Доказывать уже никому ничего не надо. Разве только себе.
Неужели – себе?
Но если на самом деле ты занят тем, что доказываешь себе свою состоятельность и правоту при раскрытии преступления – вместо сбора доказательств чужой неправоты, то практически нет шансов оставаться беспристрастным при оценке фактов. Не получается быть одновременно и беспристрастным судьей, и стороной процесса. А особенно, если тебе дана власть. Власть определять судьбу человека. Власть влиять на его чувства и эмоции. Пусть не полностью и не навсегда, а лишь на время. Но – власть! Власть – так когда-то определил для себя Ильин – она как акула. Акула постоянно движется, чтобы не утонуть, так и власть – чтобы она существовала, она должна быть периодически употребляемой. А употреблять власть по делу в ситуации, когда опер занят «доказыванием» чего-то лишь самому себе – это означает быть не только пристрастным судьей, но и палачом.
Ильин знал, по себе знал, что сидит внутри эдакий бес и нашептывает: «Ты прав, наверняка прав!», и тут же искушает: «А раз прав, то употреби власть!» И побуждает: «Употреби – ты вправе!» Признавая нематериальность мира, наивно не признавать разнообразия сущностей в нем. Особенно – трудясь в уголовном розыске.
Рутина закончилась сообщением дежурного по отделу о поступившей утром телефонограмме о скончавшемся в больнице молодом мужчине, накануне вечером подобранном «Скорой помощью». Непосредственная причина смерти установлена пока не была, но в момент обнаружения лицо его было окровавлено – бровь сильно рассечена, очевидно, от удара. Других видимых телесных повреждений на теле не было. «Земля», где было обнаружено тело, была зоной Петровича, но начальник розыска распорядился, чтобы к нему по этому делу присоединился и Ильин.
В «Скорую помощь» позвонил какой-то мужчина из телефона-автомата. Не представился и быстро пробормотал, что в кустах в сквере напротив станции Майори лежит человек без сознания. «Скорая» по вызову приехала, потерпевшего нашла и до больницы довезла, но почти без пульса и дыхания, а к утру мужчина, не приходя в сознание, скончался. Вот и вся информация, которой располагал начальник розыска. Надо было работать. Операм выделили оперативный «жигуленок» с водителем Сергеем и сначала они завезли Петровича в больницу – осмотреть повреждения на теле и одежду, а Ильин поехал на станцию «Скорой помощи», чтобы поговорить с врачами, подобравшими в Майори погибшего. На станции «Скорой» выяснилось, что той смены уже нет: как и опера, врачи дежурили сутками – с утра до утра. Но зато Ильин смог послушать запись разговора звонившего мужчины с оператором. Мужчина немного заикался, совсем чуть-чуть. То ли от волнения, то ли это была его особенность. Разговор был коротким:
