телегу?
- И никакой шайки я не знаю, и никакого нападения - то не было… Так просто подошел попросить, чтоб подвезли. А на меня вдруг как накинутся… Я думал - разбойники!
- Вот оно как... Притомился, значит, по дороженьке, подломились ноженьки, захотелось подъехать… А на него, бедного, нападают, как на какого - то разбойника… Ведь так?
Неуловимая не то улыбка, не то гримаса пробежала по лицу допрашиваемого. Он опять скользнул по мне взглядом, пожал плечами и произнес:
- Именно - с так!
Наступило молчание. Преступник стоял и глядел в угол.
Я тоже встал и решительно выпрямился.
- А ну-ка, Михалыч, погляди на меня хорошенько. Не узнаешь ли? - внушительно проговорил я, отчеканивая каждое слово.
Допрашиваемый как - то вздрогнул и взглянул на меня широко открытыми глазами.
- Не могу знать, Ваше благородие, - быстро проговорил он.
- Но ведь ты - Михалыч? - спросил я.
Глаза у него забегали. Он попробовал усмехнуться, но усмешка вышла какая - то кривая.
- Что ж! Пускай, по - вашему, буду и Михалыч, если вам угодно, вам лучше знать… - начал говорить он.
- Верно говоришь. И вправду, мне лучше знать. Погляди - ка внимательней…
Михалыч вскинул на меня уже смущенный и недоумевающий взгляд.
- Не могу припомнить! - проговорил он.
- Ну, так я тебе сейчас помогу. Где ты был в полдень двадцать второго мая?
- В гостях у товарища!
- Не греши и не ври, мерзавец, - проговорил я грозно. - Не в гостях, а с топором на большой дороге провел ты этот день. В день рождения собственного сына, Михалыч, - подчеркнул я.
Тот изумленно смотрел на меня и начал бледнеть. А я, не давая ему опомниться, продолжал:
- Разбойником, кровопийцей засел ты на большой дороге, дабы грабить и убивать. Как самый последний негодяй и самая жестокая бессмысленная скотина бросился ты на безоружного одинокого человека с топором. Только потому человека не убил, что «не хочу рук марать в такой день», - сказал я, не спуская с него глаз и отчеканивая каждое слово.
- Да неужто это были вы, Ваше благородие? - почти со страхом произнес Михалыч, отступая шаг назад.
- Верно, – улыбнулся я, - Узнал небось.
Михалыч вдруг бросился на колени.
- Мой… Наш грех! Простите! – пробормотал он.
Вижу я, что надо ковать железо, пока горячо.
- Ну, а ограбленная и избитая чухонка, ведь тоже дело ваших рук? Да говори смело и прямо, ведь я все знаю. Признаешься - тебе же лучше будет!
- Повинны и в этом. - хмуро проговорил все еще не пришедший в себя Михалыч.
Шаг за шагом мне удалось выпытать у него о всех грабежах этой шайки. Грабили большей частью проезжающих чухонцев, которые, вообще говоря, даже не жаловались на эти грабежи.
- Да, правду говорить, Ваше благородие, – продолжил свою исповедь Михалыч, - не хотелось нам напрасно кровь проливать. Нам бы только запужать насмерть, чтоб потом в полицию не доносили.
- И напугались до арестантских рот...
Меня заинтересовал еще один вопрос, который я тут же и задал:
- А меня то вы действительно убить собирались?
Михалыч почесал за ухом.
- Да оно, того… Сумнительно нам стало… - проговорил он нерешительно.
- Какие такие сомнения?
- Да, видите, перво - наперво, Ваше благородие, у вас страху не было. А потом часы значит, цепочка. Человек, видно, не из чухни какой. Взгляд цепкий, не из простых стало быть...
- Значит, если бы не рождение сына, то капут?
Михалыч отвел глаза в сторону и замолчал.
- К слову, где мои часы, ирод ты эдакий? - спросил я без злобы, не питая, впрочем, особенных надежд на возвращение своей утраты.
- Не вели казнить, Ваше благородие, - ответил разбойник, осеняя себя крестным знамением. - Пропили. Не упомню где. Вот тебе крест...
Ну, что же - не велика потеря. Как говориться: " Спасибо, Господи, что взял деньгами".
Благодаря показаниям Михалыча дело разъяснилось быстро – в этот же вечер. Личности задержанных были установлены. Сегодня же арестовали четвертого из шайки и передали судебным властям.
Это были уволенные в запас. По окончании службы они, промотав бывшие у них на дорогу деньги, решили попытать счастья на большой дороге и вернуться на родину с «капиталами». Не попадись они на последнем деле, их нелегко было бы разыскать, так как они уже решили не откладывать более отъезда. На долю каждого приходилось по шестьдесят рублей, и они решили этой суммой удовольствоваться.
Всё это я отобразил в рапорте и положил на стол к Фёдору Михайловичу, который сегодня так и не явился. Уставший телом, но бодрый душой, покинул я контору далеко за полночь.
Глава 6
Неслыханное кровавое злодеяние навело панику на жильцов дома на Николаевской. С той лестницы, на которой оно произошло, съехали и граф, и генерал. Они предпочли заплатить домовладельцу неустойку по контракту. Остался один инженер. Но вскоре, 22 мая, в доме появился новый жилец, занявший ту самую квартиру, которая пустовала. Это был высокий представительный господин, очень богатый. Обстановку навезли великолепную. С барином появился лакей, другой прислуги не было. Должно быть, барин был веселого нрава и большой охотник до смазливеньких личиков, потому как он очень уж стал заглядываться на хорошенькую горничную инженера. Встретил её будто ненароком у двери квартиры инженера - и давай шутки шутить. Та сначала робела. Видимое ли дело, чтобы такой важный барин и зарился на простую горничную?
- Ну, красавица, как прыгаешь?
Та глазки лукаво опустит, передничек перебирает.
- Благодарствуйте... Живем...
- А что у тебя сережки такие плохенькие? При такой красоте и камушки поддельные! Ай-ай-ай!
Вспыхивала Маша.
- Денег не накопила на дорогие.
И обдавала барина задорно - лучистым взглядом. А на следующий день глядь - барин футляр ей подносит.
- На, воструха, носи такие вот.
Ахнула только Маша, поглядела на сережки. Господи, красота - то какая. За сережками последовали брошь, колечко, браслетка. Дальше - больше, и Маша пригласила доброго барина к себе.
- Барина сегодня не будет. Ужо приходите.
И барин пришел. Но чудным показался он Маше: не к ней с ласками, а квартирой больше все интересовался. Несколько раз за вином ее посылал.
- Сходи, воструха, купи шампанского. Только смотри, чтоб никто не видел. Понимаешь?
- Понимаю.
- А десятку вот
