Веселье на улицах продолжалось далеко за полночь. Во всех покоях Уайтхоллского дворца, который растянулся на добрую полумилю вдоль берега Темзы, слышны были возгласы горожан. С плывущих по реке суденышек доносилась музыка; во всех окнах отражались огни костров; певцы распевали свои баллады. Что ж, не каждый день жителям столицы приходится встречать королей!
Доносившийся с улицы праздничный шум ласкал слух, но почти не трогал сердца короля. Ведь наверняка многие из тех, кто, надрываясь, выкрикивал сейчас приветствия новому королю, так же надрывались от крика и одиннадцать лет назад, требуя крови его отца. Нет, король не верил шумному ликованию толпы.
Тем не менее он был рад тому, что он дома и что он снова король, а не печальный скиталец.
Он снова был в своем родном Уайтхоллском дворце, в своей собственной постели; и рядом с ним лежала совершеннейшая из всех женщин, с которыми ему когда-либо доводилось делить ложе. Барбара Палмер, прекрасная, чувственная и пылкая, была лучшей любовницей, о какой только можно было мечтать в счастливый день возвращения.
Из Сент-Джеймского парка, мимо восьмигранного здания Петушиной Арены, названного так из-за круглого, похожего на арену для петушиных боев внутреннего дворика, неслись радостные крики:
— Да здравствует Его величество!..
Однако улыбка короля оставалась печальной, покуда он снова не обратился к Барбаре Палмер.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Впервые несколько месяцев по возвращении в Англию король нередко бывал угрюм, шагая утром по садам Уайтхоллского дворца. Он вставал рано, потому что любил утреннюю свежесть. В такие часы одиночество не претило ему, хотя в остальное время он предпочитал находиться в окружении бойких на язык приятелей и хорошеньких женщин.
Сейчас он шел быстро, как всегда, когда шел один: в обществе дамы он неизменно примеривался к ее шагам.
Было раннее январское утро, и зимняя трава, дворцовые стены и дома на другом берегу реки поблескивали инеем.
Уже январь! Значит, прошло уже семь месяцев с тех пор, как он вернулся.
Он вошел в Королевские сады, где летом он всегда ставил свои часы по точнейшим солнечным; впрочем, сейчас пустынная лужайка для игры в шары, с натянутым на зиму навесом, нравилась ему даже больше. Как всегда, он заглянул в маленький Лекарственный садик: здесь он выращивал травы, из которых вместе с Ле Фебром, королевским аптекарем, и Томом Чеффинчем, преданнейшим из слуг, сам готовил потом разнообразные снадобья.
Сегодня король был особенно задумчив. Возможно, его меланхолия объяснялась наступлением нового года — первого из встреченных им дома после большого перерыва. Увы, последние несколько месяцев, коим полагалось быть счастливейшими в его жизни, омрачились неприятными заботами.
Король обернулся посмотреть на дворец с его многочисленными постройками, большими и малыми. Взгляд его скользнул от Банкетного зала к Петушиной Арене. Уайтхолл был не только резиденцией короля, но также резиденцией всех его министров, слуг и придворных, у каждого из которых были здесь свои апартаменты, — ибо так желал король. Ему нравились пышность и великолепие: всякий раз, оглядывая свои владения, он вспоминал о происшедшей в его судьбе крутой перемене.
Королевские покои отделялись от остальных строений дворца длинной каменной галереей; из больших окон королевской опочивальни, опять-таки в полном соответствии с желаниями короля, была видна река. Он подолгу стоял у окна и смотрел на проплывающие корабли, как когда-то еще мальчиком смотрел на них часами, лежа на высоком гринвичском берегу.
Самые дорогие и заветные из королевских сокровищ хранились в его так называемом Личном кабинете — маленькой комнатке, ключ от которой был только у него и у Чеффинча. Карл ценил красоту во всем — в картинах, украшениях и, разумеется, в женщинах, — и теперь, когда кончилось его постылое безденежье, он начал собирать картины знакомых ему с детства великих художников. На стенах кабинета были развешаны шедевры Гольбейна, Тициана, Рафаэля; под ними красовались резные лари, инкрустированные драгоценными камнями шкатулки, звездные и земные карты, прекрасные вазы и любимейшая — после моделей судов — коллекция настенных и карманных часов. Часы он заводил сам и нередко разбирал их до последнего винтика, чтобы, собирая, еще раз подивиться совершенству сложного механизма. Он чтил искусство и его творцов — художников — и надеялся, что со временем многие из них найдут пристанище при его дворе.
Он взялся за восстановление дворцовых парков. Сент-Джеймский парк, безнадежно запущенный во времена Английской республики, начал уже обретать былое великолепие. В скором времени он планировал произвести новые посадки и устроить целые каскады фонтанов, наподобие тех, что он видел в Фонтенбло и в Версале. По изысканности двор его не должен был уступать двору его кузена, Людовика Четырнадцатого. Он планировал заселить Сент-Джеймский парк разнообразной живностью. Ему нравилось кормить по утрам уток в своем пруду; он уже запустил в парк благородных оленей и собирался запустить также овец, коз, даже лосей и антилоп — чтобы лондонцы, проходя мимо, останавливались полюбоваться на диковинных зверей. Он любил все живое, как любил своих собачек, вечно следовавших за ним по пятам и проникавших даже на заседания Королевского совета. Угрюмый взор короля смягчался, когда он ласкал их, и в голосе тогда звучала такая же вкрадчивая нежность, какая появлялась в нем всякий раз при общении с красивыми женщинами.
Но этим ранним январским утром король был хмур, потому что за первые несколько месяцев его правления произошло слишком много печальных событий.
Первым был скандал, связанный с его братом Джеймсом и Анной Гайд — дочерью того самого канцлера, которому все годы своего изгнания король верил безоговорочно. Джеймс с Анной тайно обвенчались, после чего Джеймс поставил короля перед свершившимся фактом: бухнувшись перед братом на колени, притом в самый неподходящий момент, он признался, что вступил в mesalliance, хотя при его близости к трону имел право жениться только с позволения на то короля.
Королю следовало, конечно, обрушить на преступников праведный гнев и заточить их в Тауэр. Именно так, вне всякого сомнения, поступили бы его достойные предки, Генрих и Елизавета Тюдоры, считавшиеся величайшими из английских монархов.
Упрятать в тюрьму родного брата — за то, что он, видите ли, женился без спросу? Да его невеста уж раздалась настолько, что того и гляди произведет на свет ребенка, и он окажется незаконнорожденным; а родись тот же ребенок в браке, он будет вправе претендовать потом на английский престол!..
