разворачиваясь к нему всем телом.
– Знаю, – коротко отрезал Миша, допивая пиво.
– В таком случае я имею честь предложить вам контракт, – неожиданно заявил лысый, выпрямляясь во весь свой невеликий рост. – Вы, бывший наемник, и не откажетесь немного заработать, оказавшись в трудной ситуации. Я угадал?
– Вы забыли, что я уже работаю, – ответил Миша, равнодушно пожав плечами.
– Это не ваш уровень, – отмахнулся следователь. – Вы солдат, и вам здесь совсем не место.
– А среди ваших сторожей место? – усмехнулся Миша, кивая на охранников.
– Во всяком случае, это намного ближе к вашей прежней деятельности.
– А у вас есть полномочия, чтобы заключать такие контракты? Насколько я помню, все, что касается финансов, прерогатива управляющего переходом.
– Вы хорошо осведомлены, – скривился следователь.
– Нас тщательно инструктируют перед отставкой.
– Пусть так, – нехотя кивнул следователь. – Но я имею полное право привлечь вас, как нужного в расследовании специалиста. Даже если мне потребуется для этого возбудить против вас дело. Уж на это у меня полномочий достаточно.
– Вот только угрожать мне не нужно. Хотите получить на станции еще одного противника? – угрюмо рыкнул Миша, исподлобья сверкнув глазами на лысого.
– Вы нужны моей службе. И я получу вас, даже если мне придется пойти на откровенную подлость, – мрачно ответил следователь.
– Я вам не нужен, – упрямо покачал головой Миша. – Все, что вам нужно, это отдать соответствующий приказ. И все.
– Не могу. Я получил приказ задержать и предать демонстративному суду тех, кто осмелился убить охранников перехода.
– Глупо. Вы только зря потеряете людей, – развел руками Миша, не веря собственным ушам.
– Я же сказал, это приказ, – тяжело вздохнул следователь.
– Я не могу вам помочь, – вздохнул Михаил. – Как только запрет будет снят, я уеду.
– Поживем – увидим. Кажется, у вас так говорят, – криво усмехнулся лысый и, поднявшись, не прощаясь, направился к выходу.
* * *
Она лежала на койке, свернувшись клубком и вспоминая прошедшую жизнь. Ей было пять, когда умер отец, а еще через год мать снова вышла замуж. С тех пор вся ее жизнь превратилась в ад. Отчим пил и регулярно избивал их с матерью, вымещая злобу за свою неудавшуюся жизнь. Больше двух недель его ни на одной работе не держали. Он попытался изнасиловать ее, когда ей было четырнадцать лет, и, получив удар ножом, стал инвалидом на всю оставшуюся жизнь. Так она получила первый свой срок.
Выйдя из тюрьмы в семнадцать лет, она решила сделать все, только бы не возвращаться обратно домой. Была официанткой в придорожном кафе, санитаркой в госпитале для неимущих, стриптизершей во второсортном баре. Отсутствие образования и специальности, способной прокормить, заставляло ее кочевать из города в город, ища лучшей доли. Очередной срок она получила за бродяжничество.
Через год, снова оказавшись на воле и окончательно озлобившись на весь мир, она попыталась осесть на одной из аграрных планет, но все планы пошли прахом, когда напившийся до белой горячки фермер попытался сделать то, за что она чуть не убила отчима. На этот раз ее судили как рецидивистку и срок отмерили вдвое больший. Заседавших в жюри присяжных снобов не интересовало, что она просто защищалась, и что все ее неприятности возникали только потому, что у нее не было шанса начать нормальную жизнь.
Вся система, выстроенная на выжимании из обывателей последних соков, отвергала ее, не давая возможности зажить спокойной жизнью. Каждый раз, стоило ей только начать работать, как тут же появлялись чиновники из налоговой инспекции, требуя немедленно оплатить словно из воздуха взявшиеся долги. Судебные приставы, жаждавшие получить оплату за судебные издержки. И так до бесконечности.
Каждый раз, отвечая им, что еще не успела заработать требуемые деньги, она чувствовала себя униженной, словно попалась на краже. Сорвалась она, когда судебные приставы ранним утром принялись описывать ее немудрящие пожитки, одновременно требуя немедленно покинуть арендованную комнату. Один из них, в присутствии полиции, гнусно усмехаясь, посоветовал ей отправиться на панель, где она имеет все шансы быстрее заработать.
Схватив со стола первый попавшийся предмет, она изо всех сил обрушила его на мерзко ухмыляющуюся рожу. Отреагировать никто не успел. Удар настольной лампой был так силен, что подонок скончался на месте. Общественный адвокат, даже не удосужившийся запомнить, как правильно произносится ее имя, делал вид, что защищает ее интересы, но она уже знала – это конец. В суровости приговора она не сомневалась.
В своем последнем слове она безжизненным голосом рассказала, как все было, но ей не поверили. Даже рассказ полицейских, полностью подтверждавший ее версию событий, не смог поколебать решение судьи. В итоге короткий и понятный всем приговор. Смертная казнь. Сидя в камере смертников, она безмолвно спрашивала сама себя, глядя в мрачный серый потолок:
– За что?! Какие силы прогневила, что должна провести лучшие годы жизни в тюремных блоках, а в самом расцвете умереть?
Но ответа не было. Сутки сменялись сутками, а о ней словно забыли. Не то чтобы она торопила события, но неизвестность изводила ее не хуже пыток. Наконец, однажды начавшийся как обычно день был оборван появлением охраны. Три здоровенные тетки, с мрачными, словно от несварения желудка лицами выволокли ее из камеры и повели куда-то в глубь тюремного комплекса.
Ее завели в какую-то комнату, очень похожую на комнату для допросов, и, приковав наручниками к столу, оставили одну. Она не успела привести мысли в порядок, когда дверь распахнулась и на пороге появились двое мужчин в одинаковой форме. Дальше последовал укол в шею, и она провалилась в темноту. Что с ней делали после, она так и не узнала.
Очнувшись в очередной камере, она попыталась понять, что происходит, но ей снова не дали прийти в себя. С этого дня с ней обращались так, словно она была не живым человеком, а бездушной, ничего не чувствующей куклой. Тесты следовали один за другим, а за каждый не вовремя заданный вопрос следовал разряд полицейского станнера, заставлявший все ее тело биться в конвульсиях.
После третьего такого опыта она перестала задавать вопросы, надеясь улучить момент и раскроить голову хоть одному из своих мучителей. Но зорко следившие за каждым ее движением охранники всегда успевали раньше. Вскоре ее мечты посчитаться за все унижения пугали ее саму не меньше, чем станнеры, которые не выпускали из рук охранники. Следом за тестами начались еще какие-то проверки и обработки. Что все это значит и для чего делается, она так и не понимала.
Уже потеряв счет времени и окончательно впав в депрессию, она вдруг оказалась в странном, роскошно обставленном кабинете. Сидевший в кресле, обтянутом натуральной кожей, мужчина
